Кукольник
Шрифт:
Себастьян вывалил все матрицы-диски и принялся искать что-то похожее на Пертоса. Ничего не вышло. Потом он подумал, не поискать ли свою, и может быть, в ней будет что-нибудь такое, что поможет ему воссоздать кукольника. Ведь вся разница в том, что они с Пертосом были большими, тогда как Битти Белина и все остальные - маленькими. Значит, у них другие матрицы-диски. Он четыре раза перебрал всю папку-идентификатор, прежде чем вынужден был признать, что в ней нет его матрицы-диска. А значит, наверняка нет и матрицы-диска Пертоса.
И тогда он почувствовал небывалую печаль. Как раз перед полуднем, когда Себастьян, тоскуя
– Твой хозяин здесь?
– спросил Тримкин у идиота.
Себастьян чуть не сказал, что да, что хозяин внутри, как вдруг понял, что теперь Пертоса никто никогда не должен видеть. Если кто-нибудь увидит, что он сделал с кукольником, они запрут его, как должны были сделать из-за Дженни, и тогда он сам умрет, закованный в темноте.
– Ты что, язык проглотил?
– спросил Тримкин, улыбаясь. Он казался таким приятным человеком. Однако Пертос говорил Себастьяну, что Тримкин выглядел приятным даже тогда, когда давал указания своим людям, избивавшим кукольника.
– Нет, - ответил Себастьян. День выдался холодным, ему хотелось вернуться в театр, но он не мог вести их туда.
– Что “нет”? Твоего хозяина нет? Или ты язык не глотал?
Себастьян оглядел кабину грузовика, в которой сидел, а потом снова посмотрел через открытую дверь на Тримкина.
– Сдается мне, что он внутри, - сказал Тримкин.
– Нет!
– Идиот задохнулся, увидев, как трое мужчин повернулись, чтобы направиться в театр.
– Нет?
– Нет.
– Тогда где он, парень? Ты ведь не станешь врать нам, верно?
Себастьян замотал головой.
– Ну вот и хорошо. Теперь скажи, если его и вправду нет в театре, то где он?
Себастьян не мог ничего придумать. Он уже в который раз за свою жизнь проклинал свою тупость.
– Мы не причиним ему вреда, - сказал Тримкин.
– Мы пришли просто спросить его, не хочет ли он выйти и полюбоваться, как будет гореть его грузовик.
Тут Себастьян в первый раз заметил в руках у мужчин, пришедших с Тримкином, факелы и канистры с какой-то жидкостью.
– Так он внутри?
– спросил Тримкин, поворачиваясь.
– Он уезжает!
– У Себастьяна перехватило дыхание.
– Уезжает отсюда!
Тримкин снова повернулся к нему, медленно, широко улыбаясь.
– Надеюсь, ты не собираешься шутить со мной, парень?
– Он засмеялся, как будто услышал что-то смешное, хотя его смех был далеко не веселым.
– Уезжает, - повторил Себастьян. Тримкин задумался.
– Афиш насчет вечернего спектакля не было, - произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем к придурку в кабине.
– Значит, старина Гедельхауссер набрался кое-какого здравого смысла.
– Кое-какого, - согласился Себастьян. Тримкин разразился искренним хохотом, и двое мужчин присоединились к нему. Его лицо покраснело, а худощавое тело содрогалось снова и снова, как от лихорадки.
Себастьян нервно улыбнулся. Тримкин положил руку ему на колено.
– Передай своему хозяину, что мы приветствуем его благоразумие.
Себастьян кивнул.
Оживленно обсуждая свой триумф, члены Лиги повернулись
Первым делом Себастьян отсоединил все секции Горна, что умел делать, поскольку последние пять лет занимался этим постоянно. Он уложил секции в специальные ниши прицепа, и гибкие мягкие прокладки обволокли их контуры, словно заключив в объятия. Потом он вынес из комнат все афиши и личные вещи. Он еще и еще раз прошел по всем комнатам, чтобы убедиться, что ничего не забыл. В последнюю очередь он заметил свернутый ковер и не смог вспомнить, принадлежал ли он Пертосу. Потом он понял, что это не ковер, а покрывало, в которое что-то завернуто. Себастьян разорвал веревку и развернул вспухшее, почерневшее тело Элвона Руди, и только тогда он вспомнил события прошедшей ночи полностью и понял, что должен избавиться от двух трупов, если не желает попасть в лапы властей и оказаться в маленькой камере, куда они запрут его на всю оставшуюся жизнь, в той самой камере, которую всегда упоминал его дядя в своих длинных рассказах, когда, напившись, с садистским упорством старался добиться от юного Себастьяна эрекции.
Ему казалось, что в театре некуда спрятать трупы, пока случайно не зашел в подвал. Себастьян осторожно сделал несколько шагов. Сердце стучало невероятно быстро. Потолочные лампы в большинстве ячеек перегорели, и треть помещения не освещалась. То, что можно было разглядеть, не производило отрадного впечатления. Хотя театр насчитывал более двухсот лет, его активно посещали лишь три-четыре недели в году, и подвал не считали нужным содержать в таком же расточительном великолепии, как верхние помещения.
В одном месте путь почти полностью преграждала такая густая паутина, что Себастьян побоялся идти дальше. На паутине сидели два паука, которые быстро забегали взад-вперед, словно оценивая его как возможную добычу. Каждый из них был величиной с большой палец. То тут, то там вздымались белые шелковистые бугорки, из которых торчали лапки и крылышки мертвых насекомых, которых пауки запасли впрок.
Себастьян постарался пробраться, не дотрагиваясь до паутины, но тут же подался назад, почувствовав, как нити напряглись и зазвенели. И тут же ему почудилось, что это Пертос попался в сеть. Но он больше не хотел иметь дело с призраком кукольника. С этим было покончено.
Себастьян вернулся по лестнице в театр, нашел в комнате, где прежде лежали афиши, длинную палку и, вернувшись, разорвал паутину, преграждавшую путь.
Он раздавил одного из пауков. От того осталось лишь мокрое место.
Себастьян огляделся в поисках второго. Тот поспешно карабкался по ступенькам, затем вильнул вбок и исчез.
Идиот вдруг почувствовал отчаянную потребность знать, где этот паук, но когда добрался до последней ступеньки, того и след простыл.
Теперь ему, как никогда, захотелось выбраться из подвала. И он, возможно, так и сделал бы, если бы не услышал впереди в полутемных подвальных помещениях громкое журчание воды. Она шумела, как река.