Куколка

Фаулз Джон Роберт

В:Коню подъем не осилить?

О:Обычной лошади — нет, а вот наш валлийский пони, может, и справится. Вылез я на то самое место, где прежде стоял Дик, и распластался по земле, чтоб не приметили. Оказалось, вижу я ответвление влумины.

В:В какую сторону?

О:Ну, этак на запад иль даже северо-запад, сэр. В общем, на левую руку. Там уж дерева не росли вовсе, но лишь чахлый боярышник и папоротник — этакая лужня, что сбегала к впадине, формой смахивавшей на рыбную корзину и северной оконечностью упиравшейся в утес.

В:Что троица?

О:До

них было шагов триста — четыреста, они уж подошли к той впадине, дно коей с моего места не просматривалось. Но я еще не сказал главного, сэр. К ним кое-кто прибавился.

В:Как так?

О:Поначалу я решил, что они встретились с той, кого его сиятельство прочили себе в жены. Женщина стояла на взгорке, а троица опустилась перед ней на колени.

В:Что? На колени?

О:Да, сэр, именно так, словно перед королевой: впереди его сиятельство с обнаженной головой, чуть позади — Дик и Луиза.

В:Опиши-ка ее.

О:Смотрел-то я издали, ваша милость, да вполглаза, ибо женщина стояла лицом в мою сторону. В точности не скажу, однако наряд ее был чудной и скорее мужеский, нежели дамский: этакие серебристые порты и рубаха. Боле ничего — ни накидки, ни пальтеца, ни чепчика иль шляпки.

В:Слугу с лошадью не приметил?

О:Нет, сэр, больше никого.

В:Как она держалась?

О:Будто чего-то ждала.

В:Что-нибудь говорила?

О:Так не слыхать…

В:Далеко ль от троицы она стояла?

О:Шагах в тридцати — сорока, сэр.

В:Хороша ль собой?

О:Не разглядел, сэр, — попробуй-ка с четырех-то сотен шагов. Ну, среднего росту, фигуриста, белолица; темные волосы не уложены, не подвиты, а распущены по плечам.

В:Можно ль было назвать сие долгожданной встречей влюбленных?

О:Никак нет, сэр. Самое чудное — все замерли.

В:Что выражало ее лицо? Светилось радостью, расцвело улыбкой иль что?

О:Было далёко, ваша милость.

В:Верно ль женщина, не спутал?

О:Нет, сэр. Я еще подумал, наряд ее — маскировка, в коей сподручней ехать верхами. Хоть лошади не приметил. Не скажешь, что сие одеянье смахивало на исподнее конюха иль деревенского дурачка, — нет, оно серебрилось, точно было отменного шелку.

В:Ладно. Потом расскажешь, что еще об ней выведал.

О:Расскажу, сэр, что ей больше сгодился б наряд чернее мрака.

В:Все по порядку. Что дальше?

О:Подойти ближе нельзя — весь как на ладони. Ежели б кто из них обернулся, тотчас меня б заметил. Дай-кось, думаю, сдам назад и отыщу проход на верх влумины, откуда смогу неприметно наблюдать. Так и сделал, сэр, но шибко умаялся, да еще все руки искровенил и одежу изодрал. Те места впору белке, а не человеку. Наконец выбрался на тропу и побежал вдоль влумины — знаю, снизу меня не видать. Прикинув, что добрался до нужного места, понавтыкал веток в шапку — мол, я просто кочка — и на брюхе подполз к краю, поросшему черничными кустами; обзор — как с театральной галерки, устроился, точно галка в водосточной трубе абы

мышь в солодовой куче…

В:Чего замолчал?

О:Боюсь, сэр, не поверите тому, что сейчас расскажу. Куда там театру с его вымыслом! Всякая пьеска былью покажется.

В:Вперед поруки веры нет. Говори.

О:Я б решил, что сплю, ежели б солнце так не жарило спину да не одышка после этакой гонки.

В:К бесу твою одышку! Рассказывай!

О:Уж я постараюсь, сэр. На дальнем краю впадины я разглядел то, чего не видел из своего прежнего укрытия: скалу высотою с дом, в основанье коей чернел вход в пещеру. Я решил, что сие приют пастухов, ибо рядом заметил упавший плетень, а в траве большую подпалину кострища. Чуть ближе ко мне виднелся рукотворный прудик — родник, огороженный земляной насыпью, у края коей вехой высился здоровенный камень — со Стоунджем не равняться, но все ж в человеческий рост.

В:Овец не видал?

О:Нет, сэр. Дело-то известное: на горных выпасах трава поспевает не раньше июня, да никто и не рискнет в этакую даль гнать отары с неокрепшими ягнятами. В моих краях то ж самое.

В:Что его сиятельство?

О:Я хорошо видел их и Дика, сэр. Спиной ко мне, они стояли возле камня в сотне шагов от пещеры, будто ожидая чьего-то выхода.

В:Близко ль ты к ним подобрался?

О:На ружейный выстрел, сэр, то бишь шагов на двести.

В:Что девица?

О:Подстелив накидку, встала на колени у прудка, ополоснула лицо и краем же накидки утерлась. Потом замерла, невидяще глядя на воду. Подле нее лежал майский венок.

В:А что четвертая особа в мужском наряде?

О:Ее не было, сэр, исчезла. Я решил, что она в пещере — переодевается иль еще чего. Его сиятельство прошлись туда-сюда, потом из жилетного кармана достали часы и откинули крышку. Видать, догорела свечка до полочки або чего-то не заладилось, но только стали они выказывать нетерпенье, задумчиво прохаживаясь по лужайке с чуть отросшей, хоть шары катай, травкой. Минуло еще с четверть часа; Дик все пялился на пещеру, девица замерла у пруда. Все трое — будто незнакомцы, прибывшие каждый по своей нужде.

В:Давай к делу.

О:Его сиятельство опять глянули на хронометр и, подойдя к Дику, взяли его за плечо — мол, час пробил.

В:Примерно когда сие было?

О:Часа за полтора до полудня, не позже. Затем его сиятельство подошли к Луизе, сидевшей в сторонке, и что-то ей сказали. Она понурилась, будто не желая исполнять их просьбу. Голоса-то я слышал, но слов не разбирал. Девица явно артачилась, и его сиятельство, будто устав от ее кобененья, за руку потащили ее к Дику. Луиза хотела прихватить накидку, но господин ее вырвал и швырнул к камню, а затем кивнул Дику, чтоб подобрал забытый венок, который и водрузил девице на голову. Потом, значит, Дик разворачивает ее лицом к пещере, встает рядышком — прям жених и невеста перед аналоем — и за ручку ведет ее ко входу, а его сиятельство шагают следом. Средь бела дня этакая вот невиданная процессия. Но дальше еще чуднее, сэр. Вдруг девица оборачивается и падает на колени перед его сиятельством, будто моля об пощаде. Кажись, рыдает, но точно не скажу. Господин же знать ничего не желает: вмиг достает шпагу и направляет острие в грудь бедолаги — мол, прощайся с жизнью, коль ослушаешься.