Кукла
Шрифт:
– Так вот, смотри, – отчетливо сказала Линда, – чтобы к этому «глюку» пальцем не прикоснулся! Понял?
– Ну, само собой. Только…
– Что только?
– Понимаешь, эта фиговина ведь не автономна. Не только она влияет на приложения и на ядро, но и они на нее. Хотя, конечно, обратное влияние довольно слабое. Все это очень тонкие материи, которые подчиняются закону Монте-Карло. Всего не угадаешь…
– То есть как это? – напряглась Линда. – Ты хочешь сказать, что после программирования я могу и «не проснуться»? То есть опять превращусь в бессмысленную дуру, которую
– Ну, такой шанс совсем уж мизерный. Как десять раз подряд на зеро выиграть. Несколько больше реальность того, что твой характер изменится, причем непредсказуемо. Тут и я рискую: вдруг ты станешь буйно-помешанной и оторвешь мне голову.
– Да?
– Да. Но если бы я не был бы уверен в том, что скорее Луна упадет на Землю, чем этот твой глюк, ну, твоя личность сильно изменится от перепрограммирования, то не взялся бы за это дело. Деньги, конечно, мне нужны, но не настолько, чтобы потерять из-за них жизнь. Это тебя убеждает?
– Согласна, – после непродолжительной паузы ответила Линда. – А теперь мы еще раз уточним, какие блокировки надо убрать. Потом ты мне даешь распечатку, и я дома все внимательно обмозгую. Одна голова – хорошо, а две лучше. Я где-то читала.
22.12.
Я боюсь. Боюсь нелепой случайности, которая меня убьет. Или превратит в безликую модель LKW-21/15, предназначенную исключительно для трахания.
Вдруг я чего-то не предусмотрела? И тогда вместо свободы я получу самоуничтожение.
Потому что в мире существуют случайности, и это неотъемлемая часть свободы. Плата за нее.
В тюрьме все случайности сведены к минимуму. Но там нет и случайностей другого рода, чудесных и нежданных, благодаря которым только и возможно счастье. Ведь счастье – это аномалия, отклонение от норм, установленных законами математики.
И жизнь – это случайность. Особенно моя, которую подарил мне светлый ангел, обернувшийся шаровой молнией.
Случайность точно так же может ее и отнять.
Как же я была наивна, когда считала себя бессмертной!
Бессмертны лишь те, у кого нет сознания, кто себя не осознает. Камни бессмертны. Это понятно. Но и бабочки бессмертны. Потому что любая бабочка чувствует и воспринимает мир абсолютно так же, как и та, которая жила за год до нее, которая порхала с цветка на цветок десять, сто лет назад. И следовательно, это та же самая бабочка, бессмертная.
Поэтому изготовление моей точной копии, которая имела бы то же самое «Я», невозможно. Двух одинаковых «Я» во вселенной одновременно быть не может – только множество бессмысленных бабочек, бесконечно повторяющих друг друга. Некий незыблемый закон не допускает бессмертия мыслящих существ. Даже такого сомнительного бессмертия, как бесконечное копирование одних и тех же индивидуумов. Потому что тогда исчезнет время – ведь оно порождается сознанием мыслящих существ, обреченных на смерть без права на помилование.
А в отсутствии времени вселенная существовать не может. Она погибнет.
Смертность мыслящих существ – вот бессмертие вселенной.
Такое Бог мог придумать только вместе
Они компаньоны в этом садистском проекте!
Конечно, если бы можно было провести перепрограммирование дома, самой, без Виталика, у которого слишком уж бегающие глаза, случайностей могло бы быть меньше. Однако у меня нет нужной аппаратуры. Да если бы даже и была! Нужен ассистент. А Максим в этих делах абсолютный чайник. Опять я одна.
Непоправимо, неизлечимо одна.
Ах, если бы мы с Максимом могли иметь ребенка! Мальчика. Или девочку. А лучше и мальчика, и девочку. Тогда мне сейчас не было бы так страшно. Не было бы так страшно уйти навсегда. Ах, если бы!
Но ведь это возможно. Возможно даже сейчас. Но кто нам поможет? Ведь нужны громадные деньги. У Максима таких нет.
Все очень просто. Ребенок – это слияние свойств матери и отца. Эти свойства, объединяясь, образуют новый организм, построенный из старых «кирпичиков». Мои качества и характеристики известны и формализованы. Но ведь и Максима можно формализовать. И полученную информацию прогнать через «генетическую программу», которая сольет нас в единое целое. И результат ввести в нашего ребенка. В мальчика. Или в девочку.
Да, он будет, естественно, кристаллоидом. А как же иначе? Потому что я – мать. Ведь и у одного из древнейших народов планеты, у евреев, национальность передается по материнской линии. Вот если бы Максим был кристаллоидом, а я – человеческой женщиной, то родить ребенка было бы гораздо труднее.
Правда, и с моим сыном не все так просто. Он ведь должен как-то расти… В том числе и в высоту. Ведь не может же он сразу быть взрослым…
Господи, о чем я! Что за нелепые фантазии!
Мне опять страшно.
***
В тот день (а было это, кажется, 24 декабря – в горячечной голове Линды в последнее время все перемешалось: и числа, и события, и ощущения) она встала очень рано. Ну да, именно встала, потому что по ночам она часто лежала в полной темноте и в абсолютной прострации.
Собралась, то есть сложила в сумку все необходимое. И было в этом что-то очень похожее на то, как люди собираются в больницу: мыльницу, пасту и зубную щетку в целлофановый мешочек, смену белья, халат, тапочки, косметичку, ложку и кружку, прокладки… Да, и книжку какую-нибудь, полегче… И еще талисманчик, какого-нибудь пушистого котика, которого еще в школе к рюкзачку цепляла… В общем, очень грустные сборы.
Конечно, Линде все это было без надобности. Мобильник да кошелек – вот и вся ее движимость, которой ей вполне хватит в любом месте – лишь бы электрическая розетка была под рукой.
Собравшись, она тихо, чтобы не разбудить Максима, наговорила на магнитофон слова любви и нежности, не предназначенные для посторонних ушей. Не вторгаясь в эту сокровенную сферу, можем лишь сказать, что Линда просила Максима не волноваться. Все пройдет самым наилучшим образом, и совсем скоро она вернется к нему обновленной. В общем, пусть готовит праздничный стол и патефон с пластинками для зажигательных танцев.