Кукла

Мун Алиса

После взаимных приветствий и гипертрофированных восторгов – Макс, что же ты такую жену скрывал-то! – Так боюсь, что уведет кто-нибудь! Но только, конечно не ты, поскольку у тебя самого сокровище будь здоров какое! – Да, скоро академиком станет! – Ну, Андрюха, так ты тогда мужем академика станешь! Смотри, голубые, не разобравшись, к себе запишут! – сели за стол.

Горели свечи, наполняя зал живым дыханием колеблющихся теней. Отблески эротично вибрирующих язычков пламени прохаживались по хрусталю и фарфору, навевая интимное настроение, что, по расчетам Линды, должно было расслабить ее соперницу. Блюда,

которые она приготовила, источали субтропические ароматы, среди которых преобладал аромат номер двадцать девять.

Андрей попытался было с наскоку поухаживать за Линдой, как это принято в лучших домах Барвихи и Жуковки, когда на тарелку дамы кавалер наваливает все подряд своею вилкой и вбухивает в бокал для аперитива столько шампанского, что через пятнадцать минут даме нужно сушить рукава. Однако он получил неожиданный отпор.

– Нет, Андрей, спасибо, – сказала Линда мелодично, в тон звону хрусталя. – У меня жесточайшая диета. Я лучше водочки ебну.

И, весело рассмеявшись, до краев налила немировки в стакан для виски.

Со столь крутым женским шармом Андрей не встречался даже в литературной тусовке. Такой максимализм был присущ, пожалуй, лишь художественной богеме.

Чокнулись за старую дружбу. Мужчины залихватски опрокинули свои рюмки. Регина, словно курочка, отпила несколько мелких глоточков из своего бокала. Линда до дна хлопнула свой стакан.

Максим, оценивший блестяще сыгранную мизансцену, с громадным трудом сдерживал смех. Он-то прекрасно знал, что внутри у Линды есть некий резервуар, довольно вместительный, который она с легкостью и без всяких характерных звуков может опорожнять в туалете. Гости же, считавшие Линду обычной женщиной из плоти, крови и определенной толики блядства, все приняли за чистую монету.

Когда же Линда после второго тоста осушила стакан семидесятиградусного абсента, их изумление достигло крайней степени. Андрей и Регина расширившимися, словно от атропина, зрачками следили за Линдой, которая по-прежнему весело шутила, оставаясь при этом абсолютно трезвой. Не роняла посуду, не икала, не обмахивала разгоряченное лицо снятым за ненадобностью бюстгальтером.

После третьего стакана, на сей раз текилы, выпитой не с солью, а с доброй пригоршней чилли, изумление достигло апогея.

– А что вы на меня так смотрите? – не менее изумленно спросила Линда. – Это древняя китайская методика тренировки самообладания. Мне казалось, что вы, Регина, должны ее знать.

– Нет, впервые об этом слышу, – простодушно ответила Регина. – Я больше специалист по истории китайской литературы. А еще точнее – источниковед.

– О, – оживилась Линда, – это очень интересно. Меня всегда интересовала проблема глухоты древних китайцев. Может быть, немного расскажете нам, дилетантам, что-нибудь про это?

– Я вас не понимаю. О какой глухоте вы говорите?

– Как, разве вы не знаете, что в древности все китайцы были абсолютно глухими? – изумленно всплеснула руками Линда.

– Нет, впервые слышу.

Линда хмыкнула. И прочла стихотворение.

Вечно зелен растеткипарис на вершине горы. Недвижимы, лежаткамни в горном ущелье в

реке.А живет человекмежду небом и этой землей Так непрочно, как будтоон странник и в дальнем пути. Только дао вина – и веселье и радость у нас: Важно вкус восхвалить,малой мерою не пренебречь.Я повозку погнал, – свою клячу кнутом подстегнул И поехал гулятьтам, где Вань, на просторах, где Ло.Стольный город Лоян, – до чего он роскошен и горд.«Шапки и пояса»в нем не смешиваются с толпой.И сквозь улицы в немпереулки с обеих сторон, Там у ванов и хоупожалованные дома. Два огромных дворцаиздалёка друг в друга глядят Парой башен, взнесенныхна сто или более чи.И повсюду пиры,и в веселых утехах сердца! А печаль, а печалькак же так подступает сюда?

– Надеюсь, вам известно это стихотворение? – невинно опустив вниз глазки, спросила Линда.

Мужчины пожали плечами, а Регина признала в нем древнекитайское стихотворение неизвестного автора, дошедшее к нам из седой старины в корпусе из девятнадцати текстов.

– Ну, и что это доказывает? – поинтересовалась она с чисто профессорской надменностью.

– То, что древние китайцы были глухонемыми. В стихотворении нет ни одного упоминания о каких бы то ни было звуках. Поэт пишет лишь о том, что видит, что обоняет, осязает, пишет о вкусе вина. Но, попав в стольный город Лоян, где грохот должен быть будь здоров какой, он отмечает лишь то, что «шапки и пояса», то есть чиновная знать, не смешиваются с толпой. Следовательно, автор был глух, как пробка.

– Но это передергивание! – возмутилась Регина. – А как же фраза «важно вкус восхвалить»?

– Ну и что? Восхвалять можно не только устно, но и письменно, и при помощи жестов. Можно и мысленно, в своем сердце. И если внимательно изучить и остальные восемнадцать древних стихотворений, то и там нет никаких намеков на то, что китайцы тогда слышали или разговаривали.

Регина задумалась. Но потом безапелляционно заявила, что это антинаучный произвол. И потребовала привести более весомые доказательства глухоты древних китайцев.