Кукла крымского мага
Шрифт:
— Я его дочь. — Я уже перестала удивляться тому, что все, с кем мне доводится разговаривать, пренебрежительно называют отца Максиком.
— Вот уж никогда бы не подумал, что у Мерцалова была дочь! — он шумно выдохнул табачный дым. — Надо же, дочь! Скажите, пожалуйста! И как зовут дочь?
— Евгения, — я с достоинством опустила глаза.
— Очень приятно. Илья. — Парень слегка поклонился. И снова недоверчиво взглянул на меня. — Ишь ты, дочь! Дочь Мерцалова!
Случайно или нет, но Илья говорил так громко, что окружающие заинтересованно посмотрели в нашу сторону. А молодая женщина, стоявшая у гроба, вдруг упала на грудь покойного и громко зарыдала, причитая на манер восточных плакальщиц. Не дав ей вволю продемонстрировать свою скорбь, Сирин
— Пропустите дочь попрощаться! — повысив голос, прокричал мой новый знакомый. И, размахивая рукой с зажатой между пальцами сигаретой, двинулся вперед, прокладывая путь в толпе.
С интересом оглядываясь, люди отходили в стороны, пропуская к могиле. На меня оборачивались молодые и не очень, лица, умеренно скорбные, но больше все-таки любопытствующие. Я добралась до дорогого гроба из полированного красного дерева, со сверкающими по бокам декоративными литыми накладками с медными ручками, и на белом шелке внутренней отделки, выложенной головками бордовых роз, увидела лицо того, кто подарил мне жизнь. Отец лежал безмятежный и восковой, с темными запавшими глазницами и острым, устремленным в небо носом, и поверх старательно причесанных кудрей белела длинная полоска с православной молитвой. Строгий костюм, сложенные на груди пергаментные руки, и длинная свеча, пристроенная между перекрещенными ладонями. Я положила на цветочную гору свои гвоздички, постояла рядом с гробом, мысленно обратившись к отцу. Как жаль, пап, что все так получилось. Ты жил без меня, а я без тебя. Мы встретились только сейчас. И то на короткий миг. Как глупо и обидно! И больно где-то там, глубоко внутри. Я и не знала, что может быть так тяжело из-за смерти совсем незнакомого человека. К горлу подступил ком, из глаз потекли слезы. Не хватало мне так же, как Алике, упасть покойнику на грудь! Сочтя прощание законченным, я приложилась к полоске с молитвой на хладном лбу покойника и, осенив себя крестным знамением, отошла в сторону. Несколько человек последовали моему примеру, остальные стояли и смотрели на глубокую яму, рядом с которой терпеливо курили двое рабочих с лопатами. Выждав для приличия несколько минут и не увидев больше желающих проститься с умершим, рабочие заколотили крышку и торжественно и неторопливо опустили гроб в могилу. Кто-то подтолкнул меня к отвесному краю и зашептал:
— Родственники бросают первый ком земли!
С трудом сохранив равновесие, я вскарабкалась на свежий холм, наклонилась и, взяв из кучи комок суглинка, бросила в могилу. Раздался гулкий стук о крышку гроба, и Сирин сразу же вслед за мной тоже бросил в могилу еще одну горсть слипшейся земли. И все остальные стали взбираться на свежую насыпь, брать пригоршни глины и бросать их в могилу. Рабочие дали возможность провожающим покончить с печальным ритуалом и проворно закидали гроб землей. Я стала выбираться из толпы и тут услышала голос за спиной:
— Женечка, позвольте вас на пару слов.
Это говорил Караджанов. Крохотный и круглый, он подхватил меня под руку и увлек за собой к той самой скамейке, где приходила в себя впечатлительная Алика.
— Меня зовут Тимур Гасанович, я начальник вашего отца, — доброжелательно представился он, шлепая большими губами, под которыми, как пучок сухих водорослей, произрастала пегая борода. — Максик вас часто вспоминал. Горько сожалел, что не видел много лет.
Я покраснела, вспомнив, как только что стояла у могилы отца, мало что чувствуя и не особенно скорбя. Может, конечно, и скорбя, но не так, как положено дочери. А папа, оказывается, меня не забывал. Вспоминал. Сожалел. Рассказывал, вон, обо мне начальству.
— Женечка, после кладбища мы едем в ресторан, — жужжал, как шмель, Караджанов. — Не откажите в любезности помянуть с коллегами и друзьями Максима Леонидовича.
— Само собой, я помяну с вами папу, — подхватила я, радуясь, что хоть кто-то назвал отца по отчеству.
— Ну, вот и славно, —
Он ушел, и я осталась сидеть рядом с Аликой. Я покосилась в ее сторону. Загадочная дама. И, судя по всему, не чужая отцу. Подруга, поившая ее коньяком, направилась к автобусу следом за шефом, а мы все сидели и сидели, глядя на удаляющиеся спины пришедших на похороны людей.
— Максика убили, — вдруг тихо сказала Алика.
Она была красивая и грустная. Яркая брюнетка с маленькой аккуратной головкой, похожая на гюрзу.
— Простите, что? — переспросила я, очнувшись от своих мыслей.
— Я уверена, что Максика убили, — повторила она и пристально посмотрела на меня раскосыми карими глазами. Мне сделалось смешно. Ну конечно! Убили! Девушка начиталась детективов, и теперь ей мерещится невесть что. Я недоверчиво усмехнулась, а Алика продолжала:
— Зря смеешься. Это я нашла его тело. Он лежал в комнате на диване, совершенно мертвый. А за пару часов до этого Караджанов пил водку с Максиком у себя в кабинете, а потом отправил с шофером домой. Караджанов и Максик ругались, и вся редакция слышала, как Тимур Гасанович угрожал Мерцалову.
Она провела по гладко зачесанным волосам рукой, точно проверяя, не выбилась ли случайная прядка, окинула меня подозрительным взглядом и неожиданно спросила:
— Ты чего приехала? На наследство рассчитываешь?
— Как дочь, я имею право… — начала было я.
— Так вот, я хочу, чтобы ты знала, — оборвала меня Алика, — я беременна от Максика и тоже имею право на его собственность. Максик составил завещание в мою пользу. Но я человек совестливый и не могу обделить дочь любимого человека. Хочу предложить разумный компромисс — тебе остается комната, а я забираю дачу.
— Правильно, Алика Николаевна! Берите дачу! Дача хорошая, я там бывал, — раздался за нашими спинами насмешливый голос.
Мы с Аликой почти одновременно обернулись и увидели персидского принца Илью.
— Вечно ты, Калиберда, подкрадываешься, как кошка! — скривила красивое лицо моя собеседница. — Ты что, подслушивал?
— Зачем подслушивал? Просто ждал, пока вы обсудите животрепещущие наследственные проблемы, — Илья по-мальчишески улыбнулся пухлыми губами, в которых была зажата неизменная сигарета. И, став серьезным, проговорил: — Ладно, дамы, хватит болтать! Пойдемте быстрее, уезжаем! Все уже в автобусе, только вас и ждем!
Поднявшись со скамейки, мы двинулись по асфальтированной дорожке к воротам кладбища. Поравнявшись с лилиями, Алика наступила на бутон одной из них изящной туфлей на высокой шпильке и, растоптав второй цветок, надменно проследовала дальше.
Ветер усиливался, сгоняя похожие на белых коней тучи в табуны. Небо потемнело, начал накрапывать дождь. С могил доносился горький запах мертвых цветов, принесенных в дар мертвым людям. Мы втроем уходили с кладбища. Впереди шла Алика, сзади следовали мы с Ильей. Парень хотел казаться галантным и делал попытки забрать у меня из рук дамскую сумочку, полагая, что мне ее тяжело нести. Впереди торговцы цветами предлагали те самые мертвые цветы, пахнущие горько и безнадежно. У кованой ограды гудели моторами два микроавтобуса с логотипом редакции, забитые до отказа народом. Рядом с автобусами виднелся новенький «Мерседес» с водителем. Облокотившись на распахнутую пассажирскую дверцу, стоял Караджанов.
— Женя, идите сюда! — закричал он, призывно махая рукой.
Илья с заметным сожалением вернул мне сумку и полез в переполненный автобус следом за Аликой. А я двинулась на зов Караджанова. Усевшись на заднее сиденье автомобиля редактора, я почувствовала, как машина мягко тронулась, и, посмотрев в окно, увидела, что Сирин садится в такси. Скрипнув тормозами, авто с Викентием развернулось и поехало в противоположную от нас сторону.
Интересная получается картина. Речи надгробные для папиных коллег Сирин говорил, а поминать отца за одним с ними столом не желает!