Кукарека Иванович
Шрифт:
Дома Груя накладывает в тарелку всякие лакомства.
– Давай, - говорит он муравью, - устроим поминки по моему дедушке, раз он взял да ни с того ни с сего умер!..
Муравей, видно, попался не из стеснительных, согласился, молча наелся, молча напился и так же молча и бесшумно исчез. Груе обидно, что этот муравей оказался таким неблагодарным. Как покушать, так он здесь, а как со стола собирать или посуду мыть, так нет его! Перевернул Груя весь дом вверх ногами - муравья как не бывало. Даже расстроился Груя. Слезу пустил, одну, вторую, третью, четвёртую, пятую... Не знаю, до какой слезы Груя бы досчитался,
Когда Груя проснулся, вдруг увидел рядом муравья, и не просто так он пришёл, а с крошкой хлеба в передних лапках, как будто вспомнил, что у Груи с тех самых поминок, что он устроил деду, маковой росинки во рту не было! Вот хорошо! Одно плохо: муравьи, как известно, народ неразговорчивый. Между собой они, видно, ещё как-то объясняются, а с человеком больше молчат, а если что и делают, то тоже молча. Зато мать у Груи словоохотливая. Вполне может возместить своими разговорами молчание целого муравейника, а то и двух... или трёх, особенно после того, как корову подоит или просто в хорошем настроении.
Вечером, когда она доила корову, мальчик подошёл к ней.
– Этот толстяк, что живёт на шелковице и обжирается по целым дням, - начинает Груя, - сказал мне, что мой дедушка умер!
– Как это твой дедушка умер?
– возмущается мать, гремя подойником.
– И что может знать о твоём дедушке этот обжора?! Вот я его увижу, я ему задам!.. Не умер твой дедушка! Не умер!..
– А если мой дедушка не умер, тогда где же он?
"От сына так просто не отвяжешься", - думает она и начинает выбираться из трудного положения, как муравей со дна чашки.
– Нет, вообще-то он умер, - противоречит она сама себе, - все ведь умирают... когда-нибудь...
Но с Груей так разговаривать нельзя.
– Так умер или не умер?
– Не совсем твой дедушка умер! Не совсем, понимаешь!.. Не весь твой дедушка переселился на кладбище! Не весь!.. Нет-нет, возьмёт да и напомнит, что в каждом из нас он присутствует и с нами на земле как бы остался...
– Мать гладит Грую по голове и продолжает: - Ведь прислал же он тебе зимой орехов?.. Прислал!..
Груя вспоминает: действительно, зимой дед ему прислал орехов!
– А воду мы с тобой из чьего колодца пьём?
– спрашивает мать Грую.
– Из дедушкиного колодца!
– подтверждает Груя.
– А здесь вот, где мы сейчас стоим с тобой, здесь, думаешь, раньше был дом? Пустое место было! Этот дом построил твой дедушка своими руками!.. И вот нас с тобой ни дождь не мочит, ни солнце не печёт. Это он нас своими руками защищает!..
– А глаза, мама, какие глаза были у дедушки?
– спрашивает Груя. Они ведь тоже немного остались с нами?
– Цвет своих глаз он небу отдал на войне. Голубые они у него были! Чтоб небо всегда голубое было, всегда-превсегда, он этот спокойный цвет небу и отдал!
Становится темно, и Груя сам теперь замечает, что его дедушка не совсем умер. Крыша их дома похожа на шляпу, надвинутую на лоб. Вот и два окна зажглись, светятся в темноте, как будто это дедушка смотрит на засыпающую деревню, на мать,
В эту ночь Груе не терпелось дождаться утра. Так не терпелось!..
Когда солнце показало из-за крыш и деревьев своё уже разгорячённое лицо, Груя выбежал на улицу. На плече у него восседал и трясся муравей.
– Доброе, утро, дедушка!
– закричал Груя.
– Я твой внук! Правда, что ты видишь меня?.. Правда?!.
– Да! Да! Да!
– отражаясь от чего-то, ответило эхо.
Груя доволен, он бежит в глубь двора, к ореховому дереву, такому огромному, что под его развесистой кроной можно целой подводе с лошадьми развернуться. Орех этот посадил дедушка, когда он и сам был таким же маленьким, как сейчас Груя. Груя снимает с головы дырявую соломенную шляпу и низко кланяется ореху.
– А вот и я! Добрый день, дедушка!
Дерево внимательно рассматривает мальчугана - тысячи глаз кажутся спрятанными за каждым листиком...
Между прочим, тот дед с палкой заходил ещё несколько раз во двор, как и раньше, только Груя больше к нему носа не кажет: вдруг этот противный обжора и жадина опять муравья потребует вернуть. Груя всё с дедушкой разговаривает, так ему это понравилось. "Я пришёл за водой, дедушка..." - говорит он колодцу. А однажды залез на крышу - прямиком к дымоходу, откуда валил дым, да как загудит в трубу: "Всё куришь понемногу, дедушка?" Дедушка вместо ответа ещё гуще дым начал пускать, так что Груя как раскашляется и давай дым от себя обеими руками отгонять...
Много воды утекло с тех пор в Рэуте. Муравей и тот обзавёлся родственниками: снуют взад-вперёд, снуют, - дел ведь стало тоже гораздо больше. А Грую сразу и не узнаешь - он теперь большой, в третьем классе учится и ходит не так, как все, а прихрамывает, - то ли ногу натёр сандалией, то ли... для солидности.
Титирикэ, мальчишка постарше, что живёт по соседству, думает, будто Груя что-то из себя воображает. Груя же думает про Титирикэ: тоже мне, всего на два дня, а старше считается. Дедушка вот у него живой... Это уже, конечно, дело серьёзное. Если бы Груя был завидущий, он бы, может, и позавидовал Титирикэ, но Груя не из тех. Померяться силами, это он может, это пожалуйста: посмотрим, кто из нас сильнее... Совсем недавно Груя так скрутил Титирикэ, да так бросил его, - нет, не на камни и даже не на землю, - на чистую траву, но у Титирикэ всё равно косточки затрещали... Однако он тоже парень не промах - в ответ не полез в драку, а просто состроил хитрющие глаза и сказал, чтоб все вокруг слышали:
– Вчера вечером мой отец поймал знаешь какую большую рыбу?
– Какую большую?
– заинтересовался Груя.
– Как у моего дедушки борода!..
Груя сразу сник. Вообще-то они оба, чего греха таить, любят подзуживать друг друга. Возвращаются, скажем, вместе из школы и если, не дай бог, у Груи отметка повыше, чем у Титирикэ, то Титирикэ тут же хватается вдруг за живот, хоть посреди дороги:
– Ой, как есть хочется, как есть хочется, - ноет он, - и голод у меня не круглый, знаешь, а продолговатый такой!..