Кухарка
Шрифт:
Нет, она остригла их не тогда, когда поняла, что больше не чиста, как слеза росы. Не тогда, когда поняла, что выйдет замуж без любви. Не тогда, когда Маська родилась. Как и раньше, уложив дочку, мыла, расчёсывала перед сном. Но потом сдалась. Когда поняла, что как много внимания они привлекают.
Помнила Леська ещё, как Фёдор брал её волосы в ладони, как нежно убирал от лица, как восхищался ими. Как разлетались они от ветра, как сохли на солнце, как рассыпались по его плечам, когда она клала голову на его грудь. Её локоны остались в прошлом, вместе с их общим воспоминанием. Она не понимала, почему он решил заглянуть
— Нет, короткие, — наконец, выговорила она.
— Почему?
Ну что ему сказать? Леська серьёзно занервничала. Чего он, собственно, хотел от неё? Долго собирался здесь сидеть?
— Мешали, — лицо её приняло холодное выражение.
— А я думаю, что хотела красу свою скрыть.
Леська ничего не ответила. Только сердце бухнуло о рёбра, испугавшись проницательности мужчины, от которого ей следовало держаться подальше. Его слова были не далеки от истины. Леська, высокая и стройная, всегда привлекала к себе внимание. Может поэтому тогда, в юности, никто ей пятнадцати и не давал. Ростом она, наверное, в отца пошла. Мать была среднего роста. Только вот никто не хотел в дом девушку приглашать, которая могла мужа увести, не важно была она порядочной или стервой той ещё, готовила хорошо или так себе.
Вот она и приспособилась все до последнего волоса убирать под колпак. Косметикой на работе не пользовалась — даже ресницы не подкрашивала. Получалась этакой незаметной поварихой, что и Леську, и нанимателей вполне устраивало.
Неужели он до сих пор считал её красивой? Это не могло быть правдой! Как ни хотелось ей вывести его на откровенный разговор, Леська не осмелилась этого сделать. Что-то подсказывало ей, что скрестив с ним шпаги в словесном поединке, она никогда не одержит верх. Он в два счёта расколет её, чего доброго ещё и унизит. Разве не было у него причин как следует проучить её?
Надеясь отвлечь его от неприятной темы, забыв, что утром обещала себе вообще не разговаривать с ним, Леська спросила:
— Отчего ребёнок твоей сестры не здесь? Что с ним?
— Почему ты интересуешься?
— Просто любопытно, почему она разлучена с матерью? Тем более что Ксения явно скучает.
— Она сейчас в летнем лагере.
— В летнем лагере?
— Да, в учебном. Родители хотят вложить в неё максимум знаний, чтобы потом не плакать крокодиловыми слезами, — тон его звучал поучительно и наставительно одновременно, что Леська не сдержалась.
— Ей, кажется, только три года?!
— В прошлом месяце исполнилось четыре.
— Что это меняет?
— Послушай, я не её отец, чтобы решать такие вещи или что-то объяснять тебе.
— Ясно, — пролепетала она, замолкая. Хотя ничего не поняла. Никакие высокопарные мотивы обучения, божественного смысла или сверхъестественных результатов не оправдывали в глазах Леськи разлуку маленького ребёнка с матерью, также как высокие цели не оправдывали войны или вероломного нападения на мирный город.
Она и сама, будучи матерью, не раз задавала себе вопрос, не должна ли она “впихнуть” в ребёнка дополнительные знания, отвести на развивающее занятие, отдать в школу полиглотов? Разговор про лагерь для ребёнка это как камень в её огород. Маська была очень любознательной и часто просилась во всякие интересные места и поездки, но многое из того, что было интересно ей, Леське, Мася не любила. Не любила изобразительное искусство и архитектуру,
Леське приходилось сильно сдерживаться, чтобы не творить насилие над дочерью. Сколько всего она хотела сделать, чтобы её ребёнок вырос достойным любого общества. Записалась в библиотеку, и водила Маську по музеям, показывала в Интернете всякие интересные города и мечтала, что однажды они отправятся туда. Требовала заниматься языком и не пропускала ни одной возможности рассказать Маське что-нибудь новое. К счастью, дочка любила книжки. Её любимой комнатой в Эрмитаже была не зала со знаменитыми часами и не Зимний сад, а библиотека Николая II. Им с Леськой было безумно жалко, что у посетителей не имелось возможности подняться там по ступенькам, присесть в кресла, коснуться корешков и полистать страницы. Леська часто вспоминала фотографию Керенского в этой библиотеке. Боже, оканчивая школу, она даже не знала, кто такой Керенский.
Она даже школу не закончила!
Как много она сделала, пытаясь вырастить ребёнка таким, чтобы однажды встретившись со своим отцом, она не вызвала вопроса: “Какая она дура, кто её воспитывал?”
Иногда, серьёзно раздумывая о жизни, она понимала, что может случиться так, что её дочь никогда не узнает отца. Тем не менее, она не могла рисковать. Леська проглотила ком в горле и отвернулась к окну.
Маську почти перестали удовлетворять её ответы, мол “У тебя есть папа, просто он работает в другом городе”, или “Мама не могла родить тебя одна, для этого нужны и мама, и папа”, “Да, он обязательно приедет” или ещё что-нибудь туманное, но не слишком лживое. Когда-нибудь ей придётся рассказать дочери свою историю. Тогда дочь будет просить поведать отцу о её существовании, или будет просить его телефон, чтобы позвонить, или перероет все её вещи в поисках клочка бумаги, фотографии, письма — чего угодно, что прольёт свет не только на историю её появления, но и тропинку, по которой она к этому человеку сможет выйти.
Маська ничего не сможет найти. Даже в свидетельстве о рождении, в графе отец, вместо чужого имени будет стоять прочерк.
Леська, конечно, должна была вписать туда Алексея Григорьевича, так лучше, так спокойнее, так проще. Он на этом настаивал. Но, оказавшись вне опеки матери, Леська поняла, что больше всего ненавидит ложь. Многое она готова была делать, но не врать.
Если повезёт, к тому моменту, когда Маське выпадет шанс познакомиться с отцом, и ей и Фёдору будет так много лет, что раны, которые они нанесли друг другу, превратятся в рубцы.
А если не повезёт?
Медленно она обернулась. Внимательно посмотрела сквозь матово поблёскивающие стёкла в карие с огненными прожилками глаза. Не настал ли момент, когда она может открыть правду? Сказать ему, что родила от него дочь? Вот сейчас…
— Ты ведь не с самого начала это задумывала? — вопрос вырвал Леську из пучины размышлений. Несмотря на то, что лицо Фёдора, как и прежде, оставалось жёстким и замкнутым, она видела, что вопрос задан не из праздного любопытства.
— Задумывала что? — не поняла она.