Куда заводит страсть
Шрифт:
– Это еще не известно. Девственность служанки вообще ничего не стоит. Соглашайся, пока я не передумал.
– Значит, и должна на коленях благодарить тебя? – Розали дрожала от гнева.
– Я считаю, – спокойно ответил Рэнд, – что ты еще слишком молода и что если сейчас ты не примешь мое предложение, то очень скоро окажешься на улице или в публичном доме. Я не хочу, чтобы это осталось на моей совести. Однако, если ты откажешься, я буду чувствовать себя свободным от каких-либо обязательств, что бы ни случилось с тобой в дальнейшем.
– Очень удобная позиция. – Розали изо всех
И вновь Рэнд почувствовал странный укол совести.
– Послушай, невозможно изменить то, что случилось, – сказал он. – Но я постараюсь найти для тебя хорошую работу. А сейчас поедем со мной.
– Я не верю тебе.
– Боюсь, придется поверить.
Искушение было слишком велико. Она боялась остаться со своей бедой, и поездка во Францию уже не казалась ей невозможной. Худшее, что могло с ней случиться, уже произошло. Люди все равно осудят ее, так какая разница, поехать во Францию или умереть с голоду здесь, на улицах Лондона? Эмилия не поможет ей теперь. Розали почувствовала ужасное одиночество.
– Моя мать не знает, где я… – Рыдания сжимали ей горло.
– Твоя мать, – задумчиво повторил Рэнд, нахмурив брови. У него было такое чувство, будто он украл колыбель с младенцем. – Господи, сколько же тебе лет?
– Двадцать.
Рэнд облегченно вздохнул, хотя все еще продолжал хмуриться.
– Но мне надо как-то сообщить ей…
– Напиши записку, – предложил он. – Я сейчас отправлю ее.
Розали взяла со стула платье, быстро скользнула в него и, чувствуя себя теперь защищенной от его взглядов, подошла к бюро. Рэнд тем временем начал одеваться.
"Правильно ли я поступаю?" – в оцепенении думала Розали. Но что же ей остается делать? Она взяла перо.
– У меня совсем нет опыта в общении с матерями, – заметил Рэнд. – Постарайся написать как-нибудь помягче, не надо расстраивать ее.
– Нет опыта?
– повторила Розали. – А как же твоя собственная мама?
Рэнд усмехнулся.
– Ее нет.
– О, я…
– Торопись, у нас мало времени.
"Дорогая мамочка, – писала Розали. – Не беспокойся, со мной все хорошо. Я уезжаю во Францию с мужчиной…"
Она взглянула на Рэнда Беркли, надевавшего свой светло-голубой сюртук. В строгом великолепии своей одежды он выглядел более цивилизованно. Мужчин, подобных ему, Розали никогда не видела: холодный и резкий и в то же время сильный и страстный. Он оказался прав: она ненавидела его, но уже не боялась. Это был только мужчина, не зверь и не чудовище, и его обращение с ней было таким же, какое, вероятно, свойственно всем остальным мужчинам. Но что-то заставляло ее взглянуть на эту ситуацию с определенной долей практицизма. Сделанного не воротишь, а следовательно, надо воспользоваться ситуацией. "Я заставлю тебя заплатить, Рэнд Беркли, – беззвучно шептала она. – Ты еще будешь раскаиваться в содеянном!" И Розали быстро опустила глаза, опасаясь, как бы Рэнд не угадал ее мысли.
"…Мы обязательно увидимся, когда я вернусь. Мама, я уже другая, но я очень-очень люблю тебя. Рози".
Превозмогая боль, Розали подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела себя; темные тени под глазами, на подбородке появился
– Мне нужен гребень, – попросила она.
Рэнд повязывал черный шелковый галстук, более подходивший для дневного времени, чем накрахмаленный белый.
Он кивнул в сторону туалетного столика, и Розали, взяв гребень, стала терпеливо расчесывать шелковистые локоны. Затем, кое-как распутав их, разделила волосы на три части и заплела в косу.
– Теперь придется отрезать некоторые пряди, они совершенно запутались, – сказала она.
– Отрезай. А я запру тебя в комнате и буду держать до тех пор, пока они не вырастут снова, – бросил Рэнд, поправляя воротничок и, не слишком церемонясь, подталкивал ее к двери.
– Что ж, этого вполне можно ожидать от вас, – сказала Розали, удивляясь тому, как трудно определить, когда он шутит, а когда говорит серьезно.
Другой на его месте хотя бы извинился, этот же говорил о ее положении с издевательскими шуточками, словно речь шла о пустяке. У него была странная привычка высмеивать все подряд и говорить ерунду с напускной серьезностью.
Они отправились из Дувра через Ла-Манш на небольшом торговом судне. В первый день их путешествия море было спокойным и тихим, и Розали спала глубоким сном, свернувшись калачиком в тяжелом кресле в каюте Рэнда.
Однако, проснувшись утром, она почувствовала смущение и подавленность от мысли о том, с какой невероятной быстротой переменилась вдруг ее жизнь. Огромные волны нарушили безмятежность океана, они вздымались, падали, с силой ударяя в борт корабля, и Розали, непривычная к качке, почувствовала слабость и сильное головокружение.
Рэнд заставил ее выйти из каюты и подняться на верхнюю палубу. Розали беспрестанно жаловалась на дурное самочувствие и при этом завидовала невозмутимому спокойствию Рэнда.
– Если бы не вы… – жалобно тянула она.
– Если бы не я, лежать бы тебе сейчас в грязном переулке.
– Простите мне мою черную неблагодарность, – начала было она, но Рэнд перебил ее:
– Для бывшей компаньонки у тебя что-то маловато терпения. – И, отвернувшись, стал смотреть на набегающие валы. – Ну хорошо, иди в каюту, – сказал он наконец.
Розали была рада уйти и побыть одна, но, отпустив поручень, с отчаянием поняла, что не может сдвинуться с места. Никогда не чувствовала она себя такой больной и несчастной. Она нерешительно коснулась руки Рэнда, и он, обернувшись, увидел ее страшно бледное лицо.
– Пожалуйста, помогите мне сойти вниз, – тихо сказала Розали, и Рэнд понял, каких усилий стоила ей эта просьба. И снова в его душе проснулась какая-то странная нежность к этой девушке. Ведь споря и ссорясь с ним, она только пыталась скрыть свое смущение и все-таки попросила его о помощи. В душе, наверное, боясь и ненавидя за то, что он сделал с ней. Не найдя нужных слов, ибо любая фраза могла показаться ей высокомерной, он молча откинул волосы с ее лба и, поддерживая за талию, повел в каюту с такой бережностью, на какую даже сам не считал себя способным.