Куда пойти лечиться
Шрифт:
– Ты где так устал, – спросил я Сергея, – политика доконала?
– Всё вместе, – сообщил он, – хорошо, что у нас с Деборой любовь, а то жить совершенно негде. Ни черта не платят. Представь себе, я через микроскоп добрался до атома водорода. Это тебе как?
– Это для меня что-то запредельное. Ты видел один-единственный атом?
– Да. Именно так. Целый год его выцеливал.
– И что? Как он выглядит?
– Да так, ничего особенного. Только ядро видно. Чистый протон.
– И всё? А электрон где?
– Извини. Нету никакого электрона. Только туман вокруг
– А в чём открытие?
– Факты подтверждены, чего ещё-то? Слишком далеко от ядра орбита электрона. Пустоты много. Везде пусто. Она нас окружает. В пустоте живём. Вот откуда тоска берётся.
– Не может быть. Там есть что-то.
– Что?
– Вакуум, что ж ещё-то.
– Искать его я не буду.
– Почему?
– Перехожу на другую работу. Электроникой торговать.
– Да… И я на работу. Мне встреча назначена. В Горздраве.
– О-о, – произнёс Серёга, – так ты большой человек. В Горздрав кого попало не приглашают. Хочешь, дам тебе галстук? Пошли, выберем.
– Нет, что ты. Врачей по одёжке не принимают.
– Тогда смотри… Держись там. Не окажись в вакууме.
– Постараюсь.
Но долго стараться не пришлось.
В комитете по здравоохранению, соответственно назначенной мне дате, налюбовавшись фотопортретами бывших и нынешних руководителей питерской медицины, я обратился в кабинет госпожи Маричевской, самой заведующей, для окончательного решения вопроса о моей трудовой и бытовой жизнедеятельности в пределах прекрасной Северной столицы. Вопрос рассматривался основательно, около двух недель. «Если так долго меня кубатурят, – успокаивал я себя, – значит, решают положительно. Возьмут, никуда, значит, не денутся». Но в исполкоме вдруг почувствовал себя абитуриентом, поскольку остальные претенденты волновались как на экзамене, хотя каждый предварительно звонил из родного города и получил устное приглашение. Врачей в Питере, по слухам, категорически не хватало, особенно, травматологов, потому я, отворяя по вызову дубовую дверь, чувствовал себя удовлетворительно. Но тут начались перипетии.
Пройдя тихим шагом по синему ковру, я замер у т-образного стола, изготовленного из того же дубового материала.
– Присаживайтесь, – процедила Маричевская безо всякой улыбки. Меня это огорошило. Вспомнилось, что даже тётки- полковничихи из ГАИ, которые судили меня на комиссии за чрезмерно быструю езду на мотороллере, и те улыбались, отбирая у меня права на целых полгода, с такими словами:
– Не надо, молодой человек, расстраиваться. Целее будешь.
Но тут была комиссия, да не та. Товарищи снова и снова в шесть рук шерстили мои нехитрые документы, нашёптывая госпоже в оба уха какие-то обо мне дополнительные сведения, отчего начальница изрекла в мой адрес:
– Не лежит у меня душа давать вам прописку, ох не лежит…
К счастью, в те времена я был человек гордый, спокойный и уравновешенный.
– Что же, – ответил я, – не лежит, так не лежит. И если её никак нельзя переложить куда-нибудь в другое место, то, значит, тогда деваться некуда, следует принимать какие-то экстренные меры.
А сам подумал: «В Москву, что
Но тут старший помощник по кадрам прямо-таки встрял в беседу.
– Скажите, пожалуйста, – спросил он с какой-то смущённой гримасой на лице, – вы, случайно, не еврей?
С души моей упал камень, но тут же напал смех. Я ответить смог, но даже не сразу.
– Нет, знаете ли, – произнёс я, просмеявшись, – представьте себе, вот уж никак нет. Случилось так, что я русский.
– Ага, – глубокомысленно произнёс помощник, вернее, ответил шуткой на шутку, – получается, если вы русский, то я, значит, польский. Ладно, можете идти. Ответ получите в письменной форме.
– Спасибо! – просиял я. – Тогда до скорой встречи!
– Идите уже, молодой человек, – пробормотал старший, – идите!
В тот день я покинул Горздрав с ощущением того, что Москва отпадает, поскольку шутки продолжаются. Примета добрая. Фирменный конверт пришёл на Деборин адрес почти через неделю. В ответе значилось, что я принят на работу в систему медицинских учреждений городского отдела здравоохранения с предоставлением служебной жилой площади и соответствующей прописки, для чего мне следовало лично явиться в отдел кадров и заново предъявить все имеющиеся документы.
«Кто бы сомневался?» – подумал я. Только Дебора, мне показалось, была отчасти огорчена, что я так скоро исчезаю из-под её крыла.
Сборы были недолги, а размышления кратки. Больницей номер десять – пьяная травма, должность дежурного нейрохирурга, я пренебрёг из-за её ужасающего состояния, а Институт нейрохирургии имени Поленова отверг меня, как не имеющего соответствующих оснований и предпосылок. Я выбрал должность простого травматолога при травмпункте, объединённом с дежурным стационаром того же профиля. Город меня принял с предоставлением жилой площади, соответствующей действующему законодательству и санитарно-гигиеническим нормам.
Началась большая работа. Сплошная травма. Я спросил у заведующей:
– Что я могу делать по дежурству? В смысле, какой объём операции у вас разрешается?
Она отмахнулась.
– Делай всё, что умеешь. Только чтобы без осложнений. В крайнем случае – стационар рядом.
И это всё, что мне она сказала. А травма всегда травма. Хоть и разная, но так похожа… Главное, удавалось работать без осложнений. Ни воспалений, ни, тем более, никаких нагноений. До того дошло, что антибиотики стал забывать, какие они по группам, по силе действия и месту приложения. Может, оно и к лучшему – эти препараты уже в те времена начали терять эффективность.
Открывается однажды дверь в мой кабинет, и быстро входит Самвел, мясник из соседнего гастронома и с порога начинает меня уговаривать.
– Доктор, пожалуйста, прошу Вас, отрежьте мне палец, очень прошу! Только побыстрее, а то работа стоит.
–Вот вы сегодня уже поторопились. А медицина спешки не любит. Вначале палец надо осмотреть.
– Да пожалуйста…
Самвел размотал свой рабочий фартук, в котором содержалась рука по локоть, и предъявил рану. Палец с перерубленной фалангой висел на хорошем кожно-мышечном лоскуте.