Кучум

Софронов Вячеслав

Иван Васильевич дождался, когда Харитон остановил разгоряченных бегом коней, взял в руки посох, с которым не расставался никогда, но выходить не спешил. Дверцу открыл Богдан Вольский, ехавший позади и вызвавшийся сопровождать царя в Ливонский поход, и, низко кланяясь, показывал старательно, мол, все готово, просим… Только тогда показалась царская голова, затем посох, упершийся в землю и, наконец, весь он легко вынес свое сухое тело, спрыгнул, стряхнул с себя дорожную пыль, беглым взглядом скользнул по монастырской братии, стоявшей в полусотне шагов, и неожиданно обратился к Вольскому.

— Слышь, Богдаша, а сколь ден тебе потребно станет, чтоб крепостицу энту взять? — говорил

он нарочито громко, отчетливо произнося каждое слово, зная, что они долетают до стоящих поблизости монахов. При этом заметил, как игумен Корнилий, сделавший несколько шагов к нему навстречу с крестом в руках, и несколько человек с хоругвями, остановились, замерли, услышав царские слова.

— Какую-такую крепостицу? — опешил Вольский. Но, увидя подмигивающего ему украдкой царя, мигом нашелся и, нарочно высоко задеря голову, разглядывая высоченные стены, надвратную церковь, ответил. — Это смотря как на приступ идти… С пушками?

— С пушками, с пушками, — подыграл ему Иван Васильевич.

— Тогда за пару ден пролом сделаем… — он почесал бороду, начал загибать пальцы. — Пару ден хворост, лестницы готовить, а там и на приступ полезем, коль Бог даст… Выходит, ден с пяток уйдет.

— А ежели по тебе со стен из пушек бить начнут?

— Тогда дольше… Рвы вырыть, валы от ядер вражеских насыпать. Опять же, смотря какие пушкари у них и какие у нас. А ежели они еще и вылазки чинить начнут, войско мое тревожить, то тут и в десять ден не управиться.

— Да ежели подмога к ним подойдет, — продолжал гнуть свое Иван Васильевич.

— Ну, государь, то надолго…

— И я так думаю. Можно за такими стенами отсидеться, пока выручка не подоспеет. Значит, не я один так мыслю. И тебе та же думка в голову пришла.

Корнилий же, видя, что дело принимает нехороший для него оборот, подал братии знак, и те громко запели, а он сам двинулся с поднятым крестом навстречу царю, бесстрашно глядя тому прямо в глаза. Их взгляды встретились. И Иван Васильевич прочел во взоре старца неукротимую решимость, веру, и что-то тайное, сокрытое от него читалось в тех неустрашимых глазах. Он ощутил, как ярость вскипает в нем: не слуга, а господин встречал Царский поезд у ворот обители. Но пересилил себя Иван Васильевич, приложился горячими губами к кресту, подошел под благословение и милостиво спросил, словно все происходящее до этого было не более, как шутка:

— Не ждал, поди?

— Владыку небесного и владыку земного да всегда жди, — смиренно, но с достоинством произнес Корнилий.

— Воистину… Выходит, готов и к часу урочному, и к часу неурочному. То хорошо… Веди, показывай крепость свою.

— Не ведаю, что ты, государь, крепостью называешь. Укрепляя дух свой яко твердыню, угодно Господу, дабы и стены крепкие супротив ворогов земли русской стояли.

Они прошли сквозь строй стрельцов и теперь их окружала монастырская братия, которых, Иван Васильевич прикинул быстро в уме, было никак не менее сотни. Столько же как и у него охраны. Только эти стояли безоружные. Однако, кто его знает, сколько сокрыто внутри стен. Стены… Стены… Звучало в голове. Глянув на лица затворников, он ощутил легкую неприязнь, плохо скрываемую и готовую прорваться в любой момент. Он поежился зябко и, когда миновали иноков, спросил игумена:

— В баньку попариться не сводишь, святой отец? Замерз я чего-то.

— Баня не топлена, — сухо отозвался тот, глядя куда-то в сторону, — но коль прикажешь…

— Ладно, чего там. Ото! — Остановился он, увидев стоявшие на стенах пушки. — Много их у тебя?

— Не больше дюжины, — игумен отвечал негромко, смотря в землю.

— Всего, говоришь?! — Иван

Васильевич вновь почувствовал, как ярость переполняет его и кровь едва не закипает, ударяя в виски. Его все выводило из себя: и спокойный, с достоинством голос игумена, и богатое убранство храмов, золотом покрытые кресты, стены, большое число иноков, которые все как на подбор были рослые, плечистые — воины, а не монахи. Теперь же, увидев пушки, о которых он прежде и не знал, он окончательно утратил контроль над собой и зло, брызгая старцу в лицо слюной, выкрикнул: — Как смел без моего ведома пушки те завесть?

— Главное, что есть они, — тем же ровным голосом ответил Корнилий.

— А с изменниками тоже переписку тайно от меня ведешь?!

— Со многой братией переписку ведем…

— А Курбского, изменника и наветника, тоже братией считаешь?! Он же к тебе исповедываться наезжал! Не ты ли и присоветовал ему переметнуться, бежать от царя законного?!

— На небесах царь наш…

— Не торопись! На земле пока стоишь. И земной царь перед тобой. На колени! Кайся! Ну… — Иван Васильевич угрожающе поднял посох. Он не замечал застывшей сзади толпы монахов, не видел, как стрельцы едва сдерживают их, выставив вперед пищали, не видел стоявшего в нескольких шагах с перекошенным от ужаса лицом сына Ивана. Он пытался поймать взгляд непокорного старца, но тот смотрел куда-то мимо него, словно видел нечто более важное, глубинное. — На колени!!! — уже не сдерживая крика, затрясся в припадке Иван Васильевич, и с монастырских стен поднялась стая громко орущих галок, испугавшаяся царских воплей. "И они против меня", — мелькнуло в воспаленном царском мозгу и, не помня себя, он ударил острием посоха игумена.

Тот медленно начал опускаться на колени, нащупывая одной рукой землю, а другую с крестом прижимая к ране на груди.

— От земного царя предпослан к Небесному в вечное жилище… — тихо прошептал он и упал на землю, не разжимая руки с крестом.

И будто слабое сияние озарило его голову, источая неземной свет, показалось в испуге инокам. Но царь не видел и не слышал ничего, стремительно направившись скорым шагом обратно к воротам.

БЛАЖЕНСТВО РАТУЮЩИХ

Василий Ермак нагнал обозы русской армии, когда она уже подходила к окрестностям Ревеля, которым управляли шведы. Он сразу оценил важность этого города, запиравшего выход к морю и подчинявшего себе все побережье залива. Мощные стены, башни вызывали невольное уважение и не верилось, что хоть одно пушечное ядро может проломить их.

Последнюю неделю Ермак ехал вместе с небольшим отрядом русских дворян, так же как он, постегавших от главных воинских сил, и теперь отчаянно пытавшихся нагнать своих, чтоб не быть объявленными изменниками и предателями. Двое из них были братьями Мезецкими и неплохо знали князя Федора Барятинского, Алексея Репнина и Петра Колычева.

— С Алешкой Репниным мы под Венден ходили. Добрый рубака, не побежит с боя, — широко разулыбался старший из братьев, Василий.

— А мы с Петром Колычевым под Могилевым с ляхами рубились. Только не выгорело дело тогда. Потеснили нас ляхи. Татары, что у нас на левой руке стояли, в бега ударились. Вот и обошли нас ляхи; А так бы… — сыпал словами младший Дмитрий.

— Как они, ляхи, в бою? — спросил осторожно Ермак. — Не имел с ними дела пока.

— Еще насмотришься, пообвыкнешься. Оне особо воюют. Не то, что те же крымчаки. Стоят плотно, строем. Конница не скопом идет, как наши или татары, а опять е по сотням голова в голову. И отходят в случае чего осторожно: одни прикрывают, а другие пятятся, огрызаются. По науке воюют…