Кучум
Шрифт:
— Отец, — начал нетерпеливый Ишим, — мы слышали, будто русские идут по реке…
— Правильно слышал. И что из того? Хочешь сразиться с ними? И ты, Алтанай, тоже мечтаешь о воинских подвигах?
— Не ты ли, отец, рассказывал нам, как совсем молодым отправлялся в набеги? Разве мы не достигли того возраста? Почему целыми днями мы должны сидеть возле твоего шатра, тогда как другие ходят в набеги и возвращаются победителями? Объясни нам…
— Я просился с Алеем, — перебил младшего брата Ишим, — но ты запретил мне. Мы же не женщины, чтоб скрываться за стенами городка. Если ты
— И что тогда? — хмыкнул Кучум. — Одни сбежите? Да вы еще не умеете приказ сотням отдать. И кто вас станет слушать? Старые воины, что привыкли повиноваться лишь сильному и мудрому башлыку? Да никогда в жизни! Мало ли что вы напридумываете себе. Если вы ханские сыновья, то это совсем не значит, будто способны выиграть хоть одно самое малое сражение. Не пришло ваше время. Не пришло…
— Правда ли, что русские плывут сюда на больших лодках? — посмотрел на отца ясными и чистыми юношескими глазами Алтанай, которого Кучум выделял из всех за его рассудительность, сдержанность, мягкость и доброту.
— Да, именно так мне сообщил сборщик дани, которого они отпустили. Их не так много. Не больше шести сотен. Но нам трудно будет остановить их лодки.
— Надо перегородить реку! — выкрикнул, взмахнув руками, Ишим. — Посадить на берегу лучших стрелков, и они поубивают их прежде, чем те успеют скрыться. Когда они увидят нашу силу, то испугаются и повернут обратно.
— Я слышал, что у них много ружей. И бьют они дальше, чем наши стрелы летят. Их надо как-то перехитрить, словно рассуждая вслух, высказал свое мнение Алтанай, и Кучум в который раз поразился его рассудительности.
— Хорошо, — наконец согласился он, — вы пойдете в поход. Но во всем слушаться башлыка…
— А кто будет башлыком? Ты отец? — радостно заблестели глаза Ишима.
— Нет, я думаю отправить Мухамед-Кула. У него есть опыт. Его уважают воины. Мне же предстоит подготовиться к длительной обороне, если не удастся остановить русских.
— Как это не удастся?! — вскинул кулаки вверх Ишим.
— Да мы их так разделаем! Лодки изрубим, а их всех утопим в реке.
— Ну, ну, — только и ответил Кучум. — Готовьтесь к походу.
Вечером он зашел в шатер к Анне. Она словно ждала его прихода, хотя внешне и пыталась остаться спокойной и безразличной, делая вид, будто занята шитьем. Кучум сел напротив, подобрав ноги под себя, и молча наблюдал за снующими руками жены. Даже длинную иглу она держала несколько иначе, чем сибирские женщины. Те захватывали ее всеми четырьмя пальцами, а Анна лишь двумя, оттопыривая остальные. От этого ее движения были изящнее, плавнее, и сама игла непрерывно мелькала, словно и не было рук, направляющих ее.
После того как из городка исчез коротышка Халик, она заметно погрустнела, почти не улыбалась. Кучум было пробовал ревновать, но сама мысль, будто бы красивая и статная Анна могла питать какие-то чувства к уроду, которого и мужчиной нельзя назвать, претила ему. Но когда сотни во главе с Алеем ушли в набег на вотчины Строгановых, то Анна совсем перестала выходить из своего шатра, сказавшись больной. Он понимал причину ее так называемой болезни и несколько раз грубо напоминал ей, как она попала
— Долго будешь сердиться на меня? — первым прервал он молчание.
— Я не сержусь… Сердятся на того, кто может исправить свою ошибку, поступить иначе. Ты же всегда останешься таким.
— Каким? — поднял он вверх левую бровь.
— Какой есть, — четко выговорила она, не прерывая работы. — Злым и недобрым.
— Разве я не добр к тебе? Не люблю своих детей?
— Волк тоже не обижает своего детеныша. Но он зверь, а ты человек. И ты не должен убивать себе подобных.
— Опять ты об этом же! Тебе, верно, хочется, чтоб они, мои враги, убили меня? Ты этого хочешь?! — сорвался он на крик. Но Анна даже не вздрогнула, не подняла головы и лишь губы ее что-то неслышно прошептали. — Что ты там бормочешь? Говори так, чтоб я слышал.
— Молюсь, чтоб Господь вразумил тебя. Но, видно, мои молитвы не доходят до него. Слишком много крови на тебе.
— А над этим ты никогда не задумывалась, — Кучум рванул ворот халата, обнажая плечо, на котором виднелся шрам от сабли. — Не моя ли собственная кровь лилась, когда меня совсем юношу чуть не убили враги? Могу ли я забыть о том? Видела ты и другие шрамы. Так устроена жизнь, что побеждает более сильный и решительный. — Он уже не мог сидеть и, вскочив, забегал по тесному шатру, натыкаясь на сложенные ворохи шкур.
— Господь сохранил тебе жизнь — и ты должен быть благодарен ему за это. Пойми, что рано или поздно тебе придется ответить за все содеянное и тогда…
— Что тогда?
— Тебя ждет нелегкая смерть. И я переживаю не столько за моих родственников, которых не видела много лет, сколько за тебя. Ты сам своими руками губишь собственную душу. Даже если ты и прогонишь Строгановых, то придут другие. Тебе надо свыкнуться с этой мыслью. Только мир может сделать счастливее тебя и твоих детей. Иначе… ты будешь мучаться как сейчас.
— Я живу по закону моих предков, — он сделал ударение на последних словах, — иначе жить я не умею. И ты смиришься с этим, или…
— Или ты прогонишь меня, — закончила Анна. — Как сделал уже с несчастным Халиком.
— Замолчи! — затопал ногами Кучум. — Кто ты такая, чтоб возражать мне?! Женщина! — и он выскочил из шатра, обуреваемый пылающей внутри злобой, и бесцельно побрел по городку.
Мухамед-Кул прибыл с двумя десятками нукеров к вечеру следующего дня. Чуть раньше подошли воины Кутая, Шигали-хана, а вместе с ними Айдар и Дусай, что когда-то ходили с Мухамед-Кула усмирять северных князей. Другие князья прислали гонцов, что будут не позднее следующего дня, а пока заняты сборами в поход. Соуз-хан отрядил полсотни человек на добрых конях, но сам, сославшись на нездоровье, в Кашлык не приехал. Всем воинам велено было оставаться по другую сторону от перекидного моста и ждать подхода остальных сотен. Mухамед-Кул веселый и загорелый шел в окружении друзей к ханскому шатру, где его поджидал сам Кучум.