Кто пятый?
Шрифт:
Ленка смеется, подставив дождю лицо. Из темноты выходит постовой милиционер.
— Бежим! — Ленка хохочет и хватает меня за руку.
Сумасшедшая девчонка... Мы топаем по деревянному тротуару.
Недаром говорят — за весельем жди похмелье. Сонная дежурная отпирает мне дверь гостиницы.
— Вас искали.
Взбегаю наверх. Номер пустой и прибран горничной, сладко и приторно пахнет камфарой. На столе записка. «Николаю Семеновичу стало плохо. Увезли в больницу. Жду утром. Комаровский».
Звоню
— Никаких писем, никаких служебных дел. Полный психический и физический покой. Мы же предупреждали майора...
У врача усталый, монотонный голос.
— Что ему принести?
— Ничего, майор просил не сообщать родственникам до выздоровления.
С минуту сижу в полной растерянности. Только сейчас я ощущаю, как важно и незаменимо было для меня присутствие шефа. Смогу ли я работать в одиночку? Впрочем, все это неважно... Лишь бы он выздоровел!
До утра долго ждать, и я решаюсь отправиться к Комаровскому. Начальнику гормилиции не привыкать к ночным визитам.
Капитан живет на улице Каландарашвили. Очень трудная была фамилия у знаменитого иркутского партизана. Дождь льет по-прежнему. Всхлипывают ручьи. Улица Каландарашвили граничит с поселком химкомбината. Здесь стоят стандартные деревянные дома, в два этажа.
За обшитой войлоком дверью слышатся возбужденные детские голоса. Кажется, я всех разбудил. Мне открывает толстая женщина в халате. Детские головы выглядывают из темной комнаты. Одна, вторая, третья, четвертая... Ну, Комаровский!
— Бориса Михайловича нет, — говорит женщина. — Ушел по делам.
У жены капитана мягкое, добродушное лицо. Руки красны от бесконечных стирок и поварской суеты.
— Вы посидите. Только на кухне придется, ничего? Больше негде: детвора...
Через час приходит Комаровский. Он несколько смущен моим визитом - стесняется, видать, своего многоголосого семейства, заполнившего, как всплывшая опара, тесную квартирку. Он насквозь продрог и, скинув накидку, долго греется у печки, еще хранящей тепло.
— Майор-то, а? Несчастливо как получается...
— Не уберегли мы его...
— Да он и сам никогда не берегся. Трудно будет без него. — Комаровский сокрушенно качает головой. — А я вот у Шабашникова был. Решил поговорить с ним начистоту, с глазу на глаз. Да и майор посоветовал...
Худой, усталый, без строгого форменного кителя, Комаровский похож сейчас на пожилого рабочего, вернувшегося домой после тяжелой работы в заводском цехе.
— Знаете, Павел Иванович, я думаю, Шабашников нас не обманывает. Не замешан старик в этом деле ничуть. Сердцем чувствую. Он, конечно, догадался, в чем мы его подозреваем и почему, и он ничем не может доказать свою невиновность... Очень переживает, взвинчен до предела. Я просто опасаюсь за него. Странное получается дело.
— Выходит, мы должны опираться на его показания, как на свидетельские? — спрашиваю я.
— Да. Кстати, мы навели кое-какие справки. Шабашников действительно был днем восьмого августа у Зуренковых, по соседству, и помог им починить электропроводку. Нож
— Значит, нож, а заодно и сапоги могли быть украдены только восьмого августа, с четырнадцати до полуночи?
— Именно так, — подтверждает капитан. — Я узнал у Шабашникова, кто навещал его в этот день. Кроме этих людей никто не мог проникнуть в дом незамеченным... Вот!
Комаровский достает из своего потертого бухгалтерского портфельчика листок.
Что ж, будем считать, что Шабашников дал «объективные свидетельские показания»... «Однако что за иронический тон?» — останавливаю я себя. Доверие — это цепочка, тянущаяся от человека к человеку. Разорви одно лишь звено, и вся цепь уже никуда не годится... Комаровский верит в Шабашникова, дальше эта вера должна передаться мне.
— Так вот, пять человек, — продолжает Комаровский. — В тот день, как помните, Шабашников продавал щенков... Ну, и охотники наши заинтересовались. Вы их знаете, наверно: врач Малевич, Анданов — с почты, Лях из райпромкомбината, преподаватель автошколы Жарков. Был еще пятый. Но ни фамилии его, ни имени Шабашников не знает. Видел его впервые.
— А какие-нибудь подробности этих визитов известны? — спрашиваю я Кемеровского.
— Кое-что Шабашников помнит. Врач просто зашел посмотреть на потомство знаменитой Найды. Лях тоже пробыл недолго, взял щенка в долг. Анданов выбрал щенка, но с собой не взял и оставил задаток, шесть рублей. Пробыл он около получаса. После этого Шабашников отправился в магазин. К приходу Жаркова он был уже изрядно навеселе. Жарков купил щенка и сам предложил «обмыть» покупку. Последнего посетителя Шабашников уже не смог толком разглядеть. Тот говорил якобы, что гостит у своих родственников, неподалеку от Колодина... Это все, что я узнал.
— А когда ушел этот последний гость?
— Неизвестно.
— Значит, у нас теперь две задачи: отсеять лиц, имеющих достоверное алиби, и установить личность этого незнакомца.
Выйдя от Комаровского, я неожиданно обнаруживаю, что небесное ситечко перестало сеять влагу. Начинает светать. Колодин в этот час кажется таким мирным, уютным, он спит и видит самые сладкие утренние сны. Кажется невероятным, что в этом городке могла произойти такая трагическая и кровавая история.
Произошла ведь... Где-то поблизости, в городе или его окрестностях, коротает тревожную ночь убийца. Один из пяти?
Воздух по-осеннему прозрачен, сопки, на которых просматривается каждое деревце, окружают умытый, прилизанный Колодин, как декорации. «Хорошо, что солнце, — первая моя мысль. — На сердечников, говорят, очень действует погода».
В девять я уже в больнице, беседую с главврачом. Он не может сообщить о майоре Комолове ничего утешительного. Состояние более или менее удовлетворительное. Резиновая формулировочка.
К двенадцати в горотдел собираются сотрудники Комаровского, еще ранним утром отправившиеся по срочному заданию. Они сообщают немаловажные для следствия данные о пятерых охотниках, побывавших у Шабашникова накануне убийства.