Кто идет?
Шрифт:
Время стоянки истекало.
Скромным на этот раз движением правой руки отогнув манжет у левой, Аленкин еще раз глядит на часы, беспомощно оборачивается к теплоходу и видит то, что и хотел, бы увидеть: по ярко освещенному трапу, сунув кулаки в карманы шинели, медленно спускается капитан. Но идет он подчеркнуто неторопливо, с тем особым, ничего не говорящим выражением на лице, которого больше всего и опасались штурманы «Седова».
Встретив взгляд Аленкина, капитан отводит глаза. Штурман весь напряжен и вопреки здравому смыслу теряет вдруг уверенность в своей правоте.
Капитан молча входит в толпу. Посмотрел
— Теплоход перегружен, — твердо говорит капитан, — взять не могу.
Секунду еще держится тишина. В этой тишине глухо шлепаются один за другим скинутые с плеч мешки. Потом начинается суматоха: одни отчаянно и зло бранятся, другие с досадой смотрят на капитана.
Начальник пристани, ни слова не сказав, направляется к медному колоколу, висящему под часами.
Капитан поворачивается и молча идет к трапу. Люди еще подбегают, упрашивают…
Опустив голову, следом за широкой спиной капитана продирается Аленкин, подавленный всем случившимся и благодарный своему капитану.
На следующий день в мире было прибрано и светло. Обсыхали под солнцем заново вызелененные берега, а между волн в просторных впадинах плавала такая яркая лазурь, как будто ее смыло дождем с неба.
На скользкую палубу выходили люди и без причины улыбались.
Капитан стоял перед рубкой и глядел куда-то вверх, заслоняя глаза от солнца фуражкой, которую высоко держал над головой.
— Ни черта не смотрят штурмана, — говорил он Аленкину, стоявшему в рубке у окна, — труба-то у нас ай грязная!
Надев фуражку, капитан сел перед рубкой на лавку. У штурвала лучший рулевой — Матвей Денисов.
Капитан заметил меня и жестом пригласил сесть рядом. Судя по этому жесту, настроение у него хорошее. Он молчал, смотрел на Волгу. Глаза его молодо, весело, жадно вбирали в себя пространство. Казалось, для того он и сидит так прямо, чтобы видеть дальше.
Аленкин почтительно перегнулся из рубки наружу и попросил разрешения сойти вниз.
— Идите, — сухо сказал капитан, и глаза его вдруг поскучнели. Он проследил, как проворно сбегает по мостику Аленкин, и ворчливо добавил: — Воображает, что он гвоздь мира!
Я не поняла, что это значит, но спрашивать было неудобно.
— …Переведи его в старшие — пойдет, в капитаны — пойдет! Даже и не задумается: могу — не могу…
— А разве же он плохой штурман?
— Этого я не говорю, — уклончиво ответил капитан. Он вдруг поднял руку, сделал, легкое движение от себя.
Из рубки тут же отозвался Матвей:
— Есь-есь!
— Люди думают, что у штурмана только и дела— стоять на вахте колом и голос подавать: право руля, лево руля!
Из рубки долетел осторожный смешок Матвея.
— Руль да плес — это, конечно, дело важное, очень важное, даже самое важное, но еще не все!.. Вот вчера как поступил бы на месте Аленкина хороший штурман? Я хочу сказать, настоящий штурман!
Капитан сузил глаза и пошел рубить с азартом:
— Вышел, посмотрел, прикинул и. командуй! Давай грузи, давай не задерживай: мы — скорая линия!.. Матросам то же самое… — налетай, ребята! К чертям грибы… А боцману в таких случах только мигнуть надо, да еще такому боцману, как наш. А мешков этих сколько было? На полчаса хорошей работы!.. Потом сообразить не вредно: впереди большой перегон, — значит, можно еще и к механику
— Какому Баху?
— «Академику». Тому самому, что вчера за нами следом шел, есть такой пароход «Академик Бах»… А как поступил Аленкин? Вот когда я был штурманом, у меня однажды артисты из первого класса клепку для бочек грузили, да еще благодарили потом за физкультуру.
— Так почему же вы?..
Капитан не дал договорить.
— Потому что если он дурак, то, сами понимаете…
Я ничего не поняла. Капитан скосил глаза в мою сторону:
— Да поймите же вы, я вышел, когда Аленкин уже принял решение. Какой он ни есть, но он штурман — все кричат на него, а он стоит, выдерживает. Потом, представляете себе, выхожу я и отменяю решение. Колхозники, конечно, довольны. Начальник пристани тоже. А про себя думает: не штурман, а шляпа! А штурману Аленкину, может, всю жизнь придется заходить на эту пристань - вот ведь в чем дело!.. Вообще-то Аленкину, конечно, повезло: не будь за нами парохода, пострадал бы его штурманский авторитет.
В это время с шумом откатилась дверь рубки, и над нашими головами тяжело задышал Аленкин.
— Товарищ капитан… там опять история с масленщиком.
— Ну?
— Опять этот новенький, знаете…
— Ну?
— Шепелев говорит: лазит к нему в тумбочку новенький.
— Почему до сих пор не знаете фамилии? Что значит «новенький»? — Капитан обернулся и уничтожающе посмотрел на Аленкина. Тот покраснел и, не поднимая глаз, сказал:
— Я знаю фамилию… Агулин… но что я могу, когда..
Капитан молчал.
— По-моему, товарищ капитан, ему надо вменить.
— Ну и вменяйте.
— Я думаю, надо через комсомольскую организацию.
— Ну и давайте через комсомольскую. Вы штурман — чего спрашивать?
Аленкин еще проворнее скатился вниз.
Капитан посмотрел ему вслед и вдруг улыбнулся:
— Ну что ты скажешь, а? Пятьдесят лет хожу по Волге вверх да вниз, пятьдесят лет выбираю арбузы в Быковых Хуторах, и то случается — ошибусь. А тут не арбуз… жмешь его и так и этак: вроде ничего… А вдруг промахнулся?
СОЛЕНОЕ ЗАЙМИЩЕ
Теплоход миновал Сызрань. Идет дневная капитанская вахта.
Капитан сегодня в «настроении», и это сказывается на штурмане Аленкине. Штурман, облокотясь о колонку машинного телеграфа, стоит себе, и вид у него такой, будто не вахту несет, а прохаживается на пассажирской палубе.
В погожие дни смотреть на реку трудно — слепит глаза. А берега в этих местах скучные.
Левый — распластан, на нем видны бесконечно далекие селения. На правом, горном, — глинистые холмы с травою в плешинах. Холмы эти как ножом срезаны у воды и похожи на краюхи хлеба. Изредка под ними заляжет бережок. В одном месте он залегал.