Кто идет?
Шрифт:
Боцман курил в открытое окно. Таня и Оля играли в «куклы» — одна с другой, и, хотя сейчас девочки играли мирно, отец то и дело грозил им: «Цыц, матросы!»
ЗИМБИЛЬ
В Астрахань мы пришли вовремя — ровно в одиннадцать утра. «Георгий Седов» готовился к переходу на грузовую пристань. На опустевшем судне, как в гитаре, долгими гулами отзывались шаги, слова.
Острый женский голос снизу вверх пронизал обе палубы. Стоя наверху, я отчетливо услышала:
На покатые мостки причала с мягкой плетеной кошелкой в руке вышел чумазый Юсуф Майоршин. Постоял, почесался, думая, что его никто не видит, потом на всякий случай поднял голову, заметил меня, глупо улыбнулся и сказал:
— А вы чего, берите зимбиль и айда с нами за рыбой.
— А что такое зимбиль?
Юсуф хмыкнул и поднял над головой свою кошелку:
— Вот зимбиль, татарва так корзинки называет.
— Нехорошо говоришь, ты ведь сам наполовину татарин.
Он лениво отмахнулся и пошел прочь с причала.
Жара в городе была удручающая. Дома обжигали, оттесняя людей к краям тротуаров. Асфальт размяк и стал уступчив под ногой, как ковер. Желтое небо стлалось над железными крышами рыхлым облаком пыли. Пыли не было только в воде. По улицам она шла непрерывным потоком, цепляясь за колеса, копыта, за ноги.
По этой жаре с утра и до позднего вечера с кошелками в руках, с мешками арбузов на спинах сновали люди нашего теплохода и многих других судов.
К четырем часам дня у самого выносливого человека остается единственное желание — спрятаться куда-нибудь во тьму, прохладу, чтобы не видеть багровых канн на газонах, не стоять в очередях у киосков с водами.
Я шла на пристань через парк. В зеленых сумерках плотной тени люди двигались как под водою, останавливались, застревая в боковых аллейках.
Передо мной, шагах в десяти, шла худенькая девочка в желтом платьице странного, недетского покроя. Девочка почти волоком, вся перекосясь, тащила огромный зимбиль, из которого торчали кульки с макаронами и хвосты вяленой рыбы.
Я нагнала ее, она остановилась. Это была наша проводница Айша Гафирова.
Странная была эта Айша. Я столкнулась с ней в первый же день пребывания на теплоходе. Мне нужно было поговорить с капитаном, но, когда я подошла к его каюте, очень маленькая женщина с круглым личиком вдруг очутилась, между мной и дверью. Зло глядя на меня черными, состоящими из одного блеска глазами, она спросила низким голосом:
— Кого надо?
— Капитана.
— Зачем?
Меня удивил враждебный тон и весь ее вид. Я сказала: «Нужно», но она и не думала отступать. Тогда я подняла руку над ее головой и постучалась. Посторонившись, она проворчала что-то, а когда я спустя некоторое время вышла от капитана, маленькая проводница подхватила мои вещи и молча понесла. Она была так мала ростом, что небольшой чемоданчик касался ковра.
В каюте она отодвинула жалюзи на окне, остро оглядела все вокруг. Уходя, сказала:
— Ничего в раковину
От Горького и до самой Астрахани маленькая татарочка не упускала случая выказать неприязнь ко мне. Дерзила, входила в каюту без стука. Это повторялось несколько раз: откроет дверь, просунет голову, в секунду облетит глазами стены, заглянет даже под крохотный столик и спросит: «Нашего капитана здесь нет?» При этом лицо у нее такое, точно она не верит ни мне, ни собственным глазам.
Вот и сейчас, колюче глядя на меня снизу вверх, Айша молчала. Она по-бабьи уперлась крохотными кулаками в плоские бока, всем своим видом говоря: «Проходи, и без тебя обойдусь!»
Желтое открытое платье подчеркивало всю некрасивость ее лица. Круглое, темное, потное, оно напоминало глиняную игрушку, вылепленную наспех. Будто баловался кто-то: там, где рот, — прорезано. Там, где нос, — посажен неаккуратный кусочек. Глаза тоже в двух маленьких, еле намеченных прорезях, но блестят до того, что цвета их сразу и не разобрать.
Я смотрела на нее и невольно думала: неужели со всеми она так себя ведет? Если это так, то почему ее держат на одном из лучших теплоходов?
— Можно, — обратилась я к ней, — положить в вашу корзинку помидоры, а то они у меня в сетке мнутся?
— Кладите, — неожиданно миролюбиво ответила Айша.
Мы понесли кошелку вместе.
— Зачем вам так много макарон?
— Это не мои… это я для девчонок купила.
И снова не о чем стало говорить
— Вы пойдете в город еще?
— Пойду. — После долгой паузы она добавила: - Надо цветных ниток купить. Зимой они будут вышивать, черт бы их побрал!..
— Кто «они»?
Айша посмотрела на меня так, как будто сто раз уже было сказано кто, но ответила:
— Девчонки, которые со мной в общежитии живут. Это я все в Горький повезу.
С трудом удалось уговорить ее отдохнуть. Она нехотя опустила кошелку, привалила ее к своей ноге, вытерла платком лицо, шею и тут же потребовала:
— Давайте пойдем, а то мне некогда. Надо еще арбузы притащить — семь штук!
— Арбузы тоже для девчонок?
— А для кого?
— Что ж это, вы у них вроде мамы, что ли?
— Вот еще! Не люблю, когда не знают, а говорят… Я так… хочу — и привезу.
Когда мы подходили к причалу, Айша отобрала у меня зимбиль и потащила его вместе с моими помидорами. Никакие уговоры не действовали. Она почти бежала, чтобы избавиться от меня. Может, не хотела, чтобы нас видели вместе?
Поздним вечером, когда «Седов» полным ходом шел из Астрахани в обратный путь, я немного задержалась, проходя мимо столика с ключами от кают. Айша сидела очень прямо. У нее был такой вид, как будто она не на вахте, а в почетном карауле. От ее синего поношенного кителя сильно пахло дорогими духами.
Она молча проводила меня зорким, едким взглядом и сказала:
— Капитана в рубке нет!.
— Ну и что же?
— Ничего…
Поднявшись в рубку, я обнаружила, что Айша соврала— капитан оказался наверху.