Крыша мира
Шрифт:
За одним из поворотов мелькнул, изгибом оград, памятный солнечный проулок. Я протянул руку:
— Туда!
Передовой, блеснув глазами, свернул по указанному направлению, ускоряя шаг. У дерева, с которого свисала подрубленная пахучая ветвь, он наклонил голову и перешел в бег. Я остановил коня, пропустил Гассана и перегнулся через ограду.
Луг спал еще: низко наклонены к земле были тяжелые чаши цветов; павлины отряхали с радужных перьев обильную ночную росу. Пери, ясная и светлая, стояла в глубине сада в осиянье круживших вокруг нее золотистых диких
Увидев меня, она разжала пальцы: пшено дождем пролилось на траву под хлопанье крыльев торопливо спускавшихся птиц.
— Я иду, Пери.
Как тогда, в первый раз, она вся засветилась радостной, счастливой улыбкой.
— Мы идем, Искандер! Путь дальний, бодрый путь, любимый!
Еще раз поднялись приветом милые сильные руки. Я дал повод коню. Проводники ждали на перекрестке.
Мы расплескали копытами ручей и втянулись в ущелье, размыкавшееся у восточной окраины садов.
Через Ванж — два пути. Один — северный, дальний, обходный, выводит к Хингобской дороге, той самой, которою шел в Кашгарию Марко Поло. По этому пути — поселений много, и поселений зажиточных, хотя Ванж и скуп на зерно. От гор — богатство Ванжа: есть в горах здешних и железная, и медная, и серебряная руда, и тонкая чашечная глина. Куют ванжцы железо, чеканят медь и серебро, жгут посуду. За изделия эти несут им на обмен пшеницу, ткани и кожу; платят и деньгами: богато живут в северных кишлаках ванжцы. Так рассказывают на первом привале наши проводники. Путем этим мы не пойдем: они поведут нас на отрез дальней дороге, прямо через горы, сквозь сокровища Ванжа.
Прохладно под отвесами скал. Вьются дикие белые капорцы, мерцает из расщелин запоздалым, блеклым цветом шиповник. Быстро шагают горцы, заложив посохи за спину, под локти; уверенно перебирают мохнатыми крепкими ногами лошади. Радостно и вольно.
А местность — глухая: не видно ни туров, ни птиц: одни камни да цепкая, сердитая зелень.
Вечерело. Тропа отогнулась от ущелья, через расщепы скал, крутым извилистым подъемом. Местами так низко нависали камни, что приходилось пригибаться к самой гриве коня… Проводники все чаще останавливались, озираясь. На их гортанные, странные голоса — глухими ворчливыми отзвуками, как живые, отвечали затемневшие уже впадины скал.
У поворота — передовой дрогнул, стал. Крикнул что-то чужим, непонятным наречием. Остановились и остальные.
— Что там приключилось, Гассан?
— Они отказываются идти, — отвечает джигит, переговорив с Мелчами. — В этих местах уже бывало: рассядется под ногами земля неожиданной трещиной; говорят, еще от Искандеровых времен не закрылись в здешних ущельях жилы огня: огненное море — близко… Знамением злым заступил нам дорогу див: Мелч-Им, передовой, видел за поворотом белую женщину, таксыр.
— Спроси их, с которых пор богатырей рода Мелч сгоняет с дороги тень женщины из соседнего кишлака?
— Здесь нет кишлаков и
—…А дивов не боится только неразумный. Нет стыда уступить дорогу диву. Кто не уступает вовремя, — выбирает смерть.
—…Тропа заклята! Назад! Мы пойдем северною тропою, таксыр.
— Пусть идут! Но для людей моей крови нет пути обратно: скажи им это потверже, Гассан-бай. Мы никогда не дойдем, если они будут шарахаться от каждого камня.
Не дожидаясь, я тронул лошадь и обогнул утес.
Тропа была видна — хотя и подернута уже лиловеющим прозрачным чудесным сумраком — далеко-далеко вперед. И в самом деле — на выстрел от нас над расселинами забилось белое легкое — телом живым — очертание…
Я чувствовал за собою глаза горцев. Шагов не было слышно: они не двигались с места.
Лошадь ровным, спокойным шагом подвигалась вперед. Я протянул руку к далекой белой тени: чем ближе, тем светлее становилась ее прозрачность и наконец легла ярким, твердым лунным бликом на заснеговелый расщеп бурями надломленой вершины.
Сзади топтал бег нагонявших меня горцев. Веселым посвистом подгонял Гассан иноходца.
Снова зазмеился между обвалами путь.
Притомленные переходом, мы все молчали. Тропа становилась все круче. И от толчков подъема жаловались и ныли натруженные мышцы.
— Таксыр! Опять недоброе место! — отрывисто говорит, нагоняя, Гассан. — Что-то ложится мне на плечи, невидимое и тяжелое, таксыр.
— Не оглядывайся, — смеюсь, — Гассан-бай! Это переход, что остался за нами, наваливается на спину. Разве ты раньше не уставал никогда?
— То другая была усталость, таксыр. Вот и проводники говорят: «Нечисто место. Пусть тура-шамол снова протянет руку!»
— И ты туда же! Постыдись, смотри: камни над тобою смеются!
И только сказал — вправду блеснули над камнем — смешливым оскалом — желтые зубы.
Лошадь шарахнулась. Гассан вскрикнул. Прямо перед нами на зубчатом камне кивала, дергалась маленькая живая голова.
Низкий безбровый лоб. Тусклые узкие зрачки шмыгают мышью. Остро жмутся к приплюснутому носу, напрягая шершавую кожу, скулы. И тянется, раскрывая черно-желтые искривленные зубы, сухая, без крови, губа над судорогой запрокинутым назад, пустым трясущимся подбородком. А под ним — постаментом — синеет при луне перерытый морщинами, дрожащий напруженностью толстых жил отвратительный кожаный мешок.
Секунду мы смотрели в глаза друг другу. Затем — голова стала быстро отделяться от камня. Взгорбились сутулые, острым углом вверх втянутые плечи; костлявые, длинные, как у горбуна, руки взметнулись, хватаясь за утес. И, одним прыжком коротких разлапых ног, сбросился на тропу, загораживая дорогу, зобатый карлик.
— Именем Аллаха! Не трогай его, таксыр! И не дыши в его сторону. Только огня боится его отрава!
Зобатый продолжал улыбаться. Горцы крикнули ему несколько слов. Он мотнул зобом — и в глазах, на краткое мгновение, сверкнула мысль.