Крыша мира
Шрифт:
Воины слушали, и вот — заныли их плечи и руки затаенной, скованной дотоле, усталостью.
«Он верно говорит, старший! Зачем бродить по свету, над пропастями, пугая людей и дивов, сменяя удар на удар, когда есть теплая, верная, ласковая земля, родящая зерно и лозу?» Они расседлали коней… И в третий раз безответно прогудел над горами призывный рог Искандера.
Нахмурил, впервые в жизни, брови Искатель. И стал спускаться сам. Чем ближе подходил он, тем громче пела земля, и пышнее расцветали, впивая солнце, цветы, и чудесными соками исходили ветви деревьев,
Пери ждала у подножья скалы. И когда увидал ее Искандер, он склонил колено, не прикасавшееся к земле никогда — даже когда он спускал тетиву лука.
Ласково взглянула на него Пери и опустила на его голову свои руки. Благоуханные одежды коснулись не знавших устали плеч… И припал к коленям ее внезапно иссохшими губами Искандер…
Хохотал, хохотал рыком звериным, запав за соседним хребтом, старый Див; и подхохатывали мелким козьим смешком, просунув в расселины кривые насмешливые рожки, двенадцать малых дивов. Потому что ясна им стала судьба Искандера.
Но Солнце затуманилось, когда опустила Пери свои руки на голову Искандера. Потому что в глазах ее — увидело отблеск силы Искателя.
Об руку поднялись Пери и Искандер на утес. Пери спросила тихо — призывно звучал голос:
«Ты пойдешь дальше?»
Засмеялся Искатель:
«Разве эта скала — не Крыша Мира? Куда мне идти от тебя?»
Потупилась Пери, сдвинула черные брови и сбежала вниз, вниз по крутому откосу, с выступа на выступ. Там, у самых вод Пянджа, — горец протянул руку вперед, в темноту, и в наступившем молчании услышали мы глухой рев бунтующей под скалами воды, — есть пещера. Туда сошли они. Мгновения не пробыла в пещере Пери: но Искандера никто уже не видел с тех пор…
А над пещерой в волшебном саду уже работали былые воины Искандера: от них пошел наш свободный народ. Они привезли себе жен из-за Пянджа, афганского корня, — темноволосых крепких жен… Они распахали скалы огнем и железом: дар чудесных жатв дало им Солнце за то, что сменили они дивов на охране Заповедной Тропы, заступили путь к Крыше Мира. В этих жатвах — первое чудо Кала-и-Хумба.
— А второе?
Рассказчик снизил голос до шепота. Медленные, как тяжелые камни, падали слова.
— Когда пришел конец Искандера, на земле осталась жить Пери: к дивам она не могла вернуться, так как опечалилась своей победой. Женщина по виду — чудесную сохранила она в себе, дивью силу. По взгляду ее смещаются вещи: из города в город взором одним может она перебросить покрывало или нож. На охране ее шорохи и звуки, пугающие людей и зверя: они стерегут ее сон и отводят глаз в землю, если кто-нибудь посмеет поднять на нее глаз. И сама она может, когда захочет, уноситься незримо. Куда — мы не спрашиваем.
— Не спрашиваете? Ты грезишь, кала-и-хумбец? Как спросить стародавнюю сказку?
Он выпрямился, порывистый и мрачный, смотря куда-то, мимо меня, остановившимся, завороженным взглядом.
— Но она жива, Пери Искандера! Я сказал: ей смерти не дано. Она и посейчас живет среди нас такой, какой
Сорок человек слушало сказку о Пери: никто не пошевелил головой… Но ведь все эти люди живут в Кала-и-Хумбе… Не за тысячу верст рассказывает о чудесах райского сада этот чернолицый — в Калаи-Хумбе самом, где каждый может взять за бороду лгуна…
Губы Джафара, побелевшие, шептали молитву: шелестели под дрожащими пальцами бусины четок. Гассан и Саллаэддин, как зачарованные, смотрели в огонь костра. Глубокая тишина лежала над скалой и долиной. И вдруг — из дальних низов ясный и чистый, как луч, — донесся голос… Высокий, нежный, женский…
Еле заметной дрожью — еще ниже склонились головы. Жутью дохнуло над недвижной толпой.
— Она откликается на сказку, таксыр, — хрипло сказал, вставая, рассказчик. — Доброй ночи — на нашей скале, фаранги!
Вернувшись в отведенный нам покой, мы долго молчали. Ночь, беззвездная, смотрела в черные пролеты раскрытых на обрыв, над пропастью, окон. Неотвязно стояла — заклятием сказки — непривычная, странная жуть. Чудилось — ползут снизу, от садов долины, душные ароматы сказочных цветов; чудилось — бьются о стены цитадели чьи-то черные крылья и — сквозь вой буревых плащей — звенит, звенит — неслыханный, как в сказке, — чистый и ясный голос…
Жорж, мрачный, шагал, путаясь шпорами, нервно встряхивая головой, словно отгоняя непривычные, противные ему мысли.
— Нелепость! А ведь они верят, в самом деле верят в нелепость эту — в бессмертную Пери Александра — все эти кала-и-хумбцы! Так верят, что от них и самому начинает чудиться невесть что. И воздух этот… Душно, дышать нечем. Слышишь, запах какой?.. Ну, ты-то чего молчишь?
Нестерпимо стало. Я глянул ему прямо в глаза:
— Я видел ее, Жорж.
Весь вздрогнув, он схватил меня за руку.
— Ты бредишь!
Глухим шорохом шаркнула по коврам распахнутая дверь: в комнату проскользнул Гассан.
— Таксы?! — начал он, потупясь. — Из города поднялся кала-и-хумбец. Он говорит, что должен сказать тебе слово еще в эту ночь.
— Зови.
Гассан подошел ближе.
— Будь осторожен, таксыр. Это заколдованная долина, таксыр… Ты слышишь: ночь полна шелестов и звуков, — а ты и я з н а е м, что кругом тишина.
От слов Гассана сразу спало очарование сказки. Я прислушался: стонет ветер в расселинах, бьет водою о камни Пяндж, внизу, под обрывом… Сколько раз слышали мы, в блужданиях по горам, эти звуки!
— Брось детские страхи, Гассан. Зови кала-и-хумбца.
Вошел горец: весь темный, волосатый, плечистый, в самотканой одежде; козьей шкурой, вверх шерстью, обвернуты кряжистые ноги.
— Таксыр…
— Какое слово принес ты мне, друг?
Он метнул взгляд на Жоржа.
— Говори, товарищ знает только русскую и фарсийскую речь.
Быстрым и гибким движением опустился горец на колени и, скрестив руки, коснулся головою земли.
— Ее слово — к тебе, Искандер: «Прежний ли ты? Потому что я — прежняя». Так она сказала.