Крымскй щит
Шрифт:
— Майор «Смерша» Годин, — ответил майор. — Ну и чего вы это свое добро в штаб бригады не передадите, а тычете, кому ни попадя… — подумав, он поправился: — Не по субординации…
— Честно говоря, товарищ майор, представления не имею, где его сейчас искать. В городе во время боёв, хуже чем в лесу. А мой паренёк перевел, что это приказ по 17-й армии…
— Ваш паренёк? — хмыкнул майор. — Партизан-переводчик? Этот, что ли?
Он исподлобья глянул на Яшку, с прусской выправкой вытянувшегося во фрунт подле командира.
— Так точно!
— Фамилия? — вроде бы не отрываясь
— Рядовой шестого партизанского отряда Яков Цапфер!
— Немец, что ли? — поднял подозрительный взгляд майор.
— Еврей… — раньше Цапфера, и как бы машинально, вставил Фёдор Фёдорович.
— Хай будет еврей… — снова потускнел Годин. — Ладно. Правильно поступили, товарищ… — он глянул на плечи деревенского кожушка Беседина в привычном поиске погон. — Товарищ командир. Мы как раз в штаб 383-й направляемся. Оттуда свяжемся… Благодарю за службу!
Он коротко, не дотянув даже до козырька фуражки, козырнул и стал забираться обратно в не слишком тесную утробу трофейного «мерседес-бенца», раскачивая его так, что заскрипели рессоры.
— Спасибо, товарищ командир… — по лицу Яшки всё ещё ползли красные пятна.
— Отвоюемся, подпишу ходатайство… — рассеянно пробормотал Фёдор Фёдорович.
Сам он в успех подобного мероприятия верил слабо…
Всех немцев в 24 часа выселили из пограничного Крыма в первые же дни войны. Комсомольский вожак Яшка Цапфер из семьи екатерининских ещё переселенцев в это время наглухо заблудился с звеном пионеров-следопытов в районе Мангупа…
— Продолжаем движение навстречу отряду Ибрагимова, — не то скомандовал, не то припомнил Фёдор Фёдорович.
В городе оставались не одни только арьергардные части вермахта, да какие-нибудь не успевшие вовремя убраться штабы тыловых служб. Ну и предатели, которых немцы понабирали не только из татар, но и русских, здешних кавказцев, да и мрази других национальностей. Поэтому Володька не удивился, когда передовой разъезд из трёх всадников шарахнулся и попятился, рассыпанный пулеметной очередью немецкого МГ и… отчаянной матерщиной, с которой прилично было бы оборонять Севастополь в 41-м.
Разъезд разведчиков как раз въехал на мост. Пулемётная дробь смешалась с дробным перестуком копыт по деревянным шпалам.
— Наши? — удивился Володька, высунув вихрастую голову над дощатым бортом телеги, в которой въезжало на окраину Симферополя имущество разведгруппы под охраной их с Серёгой (с некоторого времени именно их — считал Володя) поистине, «героического» пулемёта.
— Спрячься, дура! — лениво шлёпнул его по русой макушке Хачариди, как ни в чём не бывало продолжая лежать на спине, беспечно жуя соломинку из подстилки и жмурясь на жидковатое апрельское солнышко. — Какие, на хрен, наши…
Володька зарылся лицом в солому, сушенную больше человеческим теплом, чем солнцем.
— Так ведь?
— Как ведь? — передразнил его Серега в своей обычной, малопонятной, честно говоря, манере — возьмёт и вывернет твои слова как наизнанку, а то и просто повторит, но чувствуешь — подкалывает.
Впрочем, с той же обстоятельной ленцой он уже засаживал
— Я под мост, ты на мост!
— А на мосту ворона… — проворчал Володька, вскидываясь на локти, — нахватался-таки у своего кумира — и подтягивая свой «шмайссер» за шлёвку ремня.
Зачем Сергею Хачариди понадобилось под мост нырять, он понял уже после того, как весь почти отряд засыпал нехитрое уличное укрепление немцев шквальным огнём: захлопали винтовочные выстрелы, зачастили пулемёты, закашлялись «шпагины»…
Застрекотал по-сорочьи и Володькин МП-40.
Защитники моста, мгновенно протрезвев и сообразив, что сопротивление наступающей силе просто самоубийственно, тотчас же заткнулись и, видимо, отступили.
Вот тут-то с береговой низины и врезал памятный «чешский трофей» Хачариди. Когда Серёга успел сообразить, что, отступая, бойцы «русского батальона» — с высоты противоположного берега не видимые — будут непременно просматриваться снизу, в створ берегового овражка? Непонятно. Вроде и не смотрел даже… Но Володя уже не удивлялся какой-то фантастической, а для врагов — так просто дьявольской — интуиции своего наставника и друга. Восхищаться — восхищался, а удивляться — нет; перестал.
«Везунчик» срезал полицаев снизу вверх из-под арки моста. Двое из них скатилось по глинистому овражку до самой мутной воды Салгира, загаженной заводской окраиной. Остальные, сколько их там было, задрали над изрешеченными мешками руки и загорланили: «Гитлер капут!»
Видимо, мысль о поражении Германии оказалась заразительной.
Отряд партизан, состоявший преимущественно из русских и украинцев, отнесся к «соотечественникам» с должной любезностью. На пинках и тычках они долетели до обозной части, где дядя Мартын демонстративно отложил обрез и взял предателей под прицел «Дегтярёва» с задка щегольской брички, показывая готовность безотлагательно пустить гадов в расход.
Партизаны вступили на мост. Заскрипели колеса, застучали копыта, забурчал трофейный (хотя и свой по праву рождения) полуторный «Уралзис». И тут ещё одно странное и подозрительное зрелище открылось их глазам, заставив разом отворотить половину стволов в его сторону, но…
То ли досмотрели передовые, то ли как-то слишком уж странным показалось Беседину движение немецкой трехтонки, но по колонне зашелестело мятой депешей: «Не стрелять!»
Стрелять и впрямь было бы опрометчиво. Особенно для крепкого низкорослого мужичка в краснофлотской тельняшке и в бескозырке поверх залихватского чуба (где только её раздобыть успел?), стоящего на широкой подножке расхожего немецкого «опель-блица».
В моряке, попеременно орущем то отряду, то в закруглённое оконце, за которое он держался прожаренными на давнишнем одесском солнцепеке сильными руками, все скоро узнали своего — Малахова. Узнали особенно потому, что и туда и сюда он орал исключительно матерно-уголовной бранью, нелестно отзываясь как о матери невидимого водителя, так и обо всех совокупно матерях членов отряда, включая кобылиц их меринов…