Крылья рока
Шрифт:
Она готова была с криком бежать отсюда голой.
— Госпожа…
Слуга налил ей в кубок вина цвета янтаря и ухмыльнулся, приоткрыв рот, в котором недоставало зубов: это развеяло еще одну иллюзию, ибо платье слуги было из парчи и тончайшего шелка (хотя и не первой свежести), волосы безупречно подстрижены и уложены — но выбитые зубы, сломанный нос и говор Подветренной портили картину. В доме прислуживали воры и нищие. Они были чистые, без блох и вшей — на этом Мория настояла, но в остальном не изменились. Хорошо хоть, пока выполняли
С лестницы донесся крик — восклицание на сленге трущоб.
Мор-ам, вскочив, ответил, а у Мории сжалось сердце от еще одного свидетельства распада.
— Вон, — сказала она слуге. И когда тот замешкался, повторила:
— Вон, остолоп!
Сложив на поднос тарелки, слуга поспешно удалился, а Морам, взяв кубок, сел на место. Его рука затряслась. Тик откликнулся в уголке обожженного рта, кубок задрожал, и вино расплескалось. Глотнув, Мор-ам насупился, тик уменьшился до небольшого подергивания.
— Учить бесполезно, — сказал он жалобно, словно ребенок.
С улицы за домом наблюдал нищий. Он всегда был там, одетый в лохмотья, поэтому Мор-аму из ночи в ночь снятся дурные сны, и он просыпается с криком.
— Учить бесполезно, — пробормотал он снова, наливая себе еще вина, держа бутылку рукой, покрытой шрамами от ножей, и стуча горлышком по краю кубка.
— Не надо.
— Что не надо?
Поставив бутылку, Мор-ам поднял кубок, оставив на поверхности стола янтарные бусинки, и вновь пролил вино, поднося кубок ко рту.
— Сегодня я выходила на улицу, — Мория предприняла отчаянную попытку разговором заполнить тишину долгих часов заточения в доме. — Купила ветчины, немного фиников — Шия говорит, что, если приготовить их с медом, получится вкусно.
— Огромный дом, а вместо повара однорукая воровка…
— Шия была поваром…
— Если бы она вела себя прилично, сохранила бы правую пуку. Где Она отыскала эту свинью?
— Тише! — Мория вздрогнула и бросила взгляд в сторону лестницы. Они подслушивают, она знала, они подслушивают — все слуги в доме, нищий у входа. — Именем Ильса молю, тише…
— Теперь мы вспомнили Ильса, да? Полагаешь, это поможет?
— Заткнись!
— Беги же, ну! Почему ты не сбежишь отсюда? Ты…
В прихожей открылась дверь, и порыв ветра с улицы заставил задрожать пламя свечей.
— О боги! — воскликнула Мория, разворачивая свой стул, дерево заскрежетало по камню; другой звук вызвал Мор-ам — звон от кубка, поставленного мимо стола и покатившегося по полу.
Но в дверях стоял Хаут, а не Она; всего-навсего Хаут, с покорным, как у лани, взглядом и с выражением смутного удовлетворения на красивом лице. Удовлетворением зловредного ребенка:
Мория надеялась, что дело ограничится только этим. Дверь затворилась. Никого из слуг поблизости не было.
— Новая ш-шутка, — усмехнулся Мор-ам. Тик возобновился.
Кубок лежал на полу в луже вина янтарного
— Я принес новости, — сказал Хаут, обходя стул и направляясь к тому месту, где на столе стояло несколько бокалов.
Он был хорошо одет, этот бывший раб, так же как и они сами: рыжевато-коричневая туника и черный плащ, отличные сапоги, и был при мече, будто благородный господин. Хаут взял кувшин, и вино с тихим звуком полилось в золотой цилиндр. Он залпом осушил бокал.
— Ну, — спросил Мор-ам, — ты пришел сюда только затем, чтобы угоститься?
— Нет.
Хаут всегда был словно полон тишиной. Постоянно опущенный взгляд, склоненная голова: бывший раб. Мория помнила шрамы у него на спине, да и не только на спине; ночи, проведенные съежившись вдвоем у очага из грубого кирпича и укрывшись домотканым покрывалом; конвульсии любви, которую суждено испытать лишь однажды. Все так переменилось…
— Она хочет, чтобы вы сделали это, — сказал он, обращаясь к Мор-аму. — Сегодня вечером.
Неуловимым движением руки он извлек крошечный сверток и бросил его на стол рядом с бутылкой вина.
— Сегодня вечером?.. Во имя милостивого Шальпы…
— Придумайте, как.
Взгляд Хаута на мгновение стыдливо обратился на Мор-ама, затем на Морию и снова ускользнул куда-то в пол; в мелочах бывший раб не менялся.
— Хорошее вино.
— Черт тебя побери, — дергая ртом, произнес Мор-ам. — Черт тебя побери…
— Тише, — сказала Мория, — тише, Мор-ам, не надо.
Затем Хауту:
— Хочешь поесть?
Это уже чисто по привычке: были времена, когда они голодали — она и Хаут. Теперь все это в прошлом, сейчас Мория даже располнела. Было время, она упивалась до потери рассудка, а Хаут любил ее даже тогда, когда она была немила сама себе. Теперь она была рассудительная, трезвая, раздобревшая — и напуганная.
— Ты не останешься?
…Она с ужасом думала об одиночестве, которое охватит ее после того, как Мор-ам уйдет с Хаутом (к слугам она не прикасалась — ее власть над ними была весьма ограничена, к тому же они были грубы). Хаут улыбнулся той застенчивой холодной улыбкой, которая роднила его с Ней, и провел пальцем по краю кубка, так и не подняв глаз.
— Нет, — ответил он.
И, повернувшись, вышел в темную прихожую. Перед ним отворилась дверь, взметнулся темный плащ, сметая свет свечей в темноту.
— Н-нужно идти, — безучастно сказал Мор-ам, — нужно найти плащ, отыскать Эро, он пойдет со мной — о боги, боги…
Дверь закрылась, заставив свечи биться в припадке.
— Эро! — заорал Мор-ам.
Мория стояла, обвив себя руками и безучастно уставившись в никуда.
Это был результат еще одного превращения, подобного той жуткой алхимии, которая свела ее с ума, приковав к этому богатству. Теперь они живут в пригороде, в Ее доме. И Хаут теперь принадлежит Ей, как тот мертвец — Стилчо, что разделял с ней ложе.