Крылья огня

Тодд Чарльз

Ратлидж вернулся в деревню один, погруженный в свои мысли.

Долиш сообщил, что Сейди не пришла, зато доктор Пенрит, медленно ковыляя под руку с дочерью, прибыл в Тревельян-Холл точно в назначенное время. Пришли и Уилкинс, и Мэри Отли. Позже кому-то придется допросить Сюзанну и ее мужа, а также Тома Чемберса, адвоката. В конце дня Ратлидж лично снял показания с Долиша и записал их, стараясь не смотреть констеблю в глаза.

Констебль был человеком умным; он вполне мог сообразить, чем он занимался весь день. Но насколько далеко он зайдет, соединяя кусочки головоломки?

Ратлидж решил, что Долиш вполне способен понять многое, но не все целиком…

Проходя рощей, Ратлидж думал, как быть с Сейди. Известно ли ей, что такое показания, данные под присягой?

Значит, придется ему самому пойти к ней и надеяться, что голова у нее сегодня соображает как надо.

Проходя мимо домика Отли, он заметил, что кто-то стоит в тени у двери. Рейчел – следит за ним. Он догадывался о том, что ее раздирают противоречивые чувства, сковывает нерешительность. Но голоса она не подавала. Ратлидж спрашивал себя: о чем она думает сейчас? Что будет делать? Намерена ли она ждать? Женщины способны одновременно думать о нескольких делах. Там, где мужчина прежде всего видит долг, женщины больше озабочены эмоциями, переживаниями. Он давно понял: полицейский, который не обращает внимания на разницу между мужским и женским восприятием мира, обречен на неудачу.

Ратлидж остановился у дома миссис Трепол. Неожиданно хозяйка вышла на крыльцо и обратилась к нему:

– Инспектор Ратлидж!

Он открыл калитку и подошел почти к самому крыльцу, надеясь, что Рейчел их не услышит. Если у миссис Трепол возникли вопросы или сомнения, лучше не передавать их всем, кто находится в пределах слышимости.

Миссис Трепол кивнула ему и сказала:

– Наверное, вы хотите, чтобы я прибрала в Тревельян-Холле? Ведь сегодня там побывало столько народу! Нанесли грязи и в холл, и в гостиную…

– Будет очень мило с вашей стороны, – ответил Ратлидж. – Спасибо!

– Мисс Розамунда ни за что не допустила бы такого, – продолжала миссис Трепол, косвенно выражая свое неодобрение его поступком, который для нее был равносилен святотатству. Нельзя приглашать полдеревни в дом, к тому же принимать всех в парадной гостиной, усаживать в лучшее кресло под лучшим портретом хозяйки. Так совсем не было принято в то время, когда росли миссис Трепол и Розамунда Тревельян; обе они знали свое место – каждая свое.

– Знаю, – ответил Ратлидж, – но иногда по закону приходится делать то, что должно, и только потом заботиться о приличиях. По-моему, Розамунда порадовалась бы тому, что тоже принимает участие в восстановлении справедливости.

– Значит, вы восстанавливаете справедливость, сэр? – простодушно спросила миссис Трепол.

– Стараюсь. Во всяком случае, я хочу объяснить смерть Оливии Марлоу и Николаса Чейни. Все расставить по своим местам.

Миссис Трепол кивнула, как будто поняла, и тихо сказала:

– Спасибо, сэр. Я предпочла бы не думать о них плохо из-за того, что они сделали. Печальный они уготовили себе конец, вот что! Мне всегда делается не по себе, когда я вспоминаю, что они с собой сделали. Я не вижу в их поступке никакого смысла. Мы должны жить той жизнью, которая нам подарена, и

ничего тут не поделаешь. Господь не дает нам выбора. Вот как говорит церковь. Страдание тоже по-своему учит.

– Да, иногда, – ответил Ратлидж, помня, сколько раз и его подмывало одним махом покончить со своими страданиями.

Миссис Трепол снова кивнула и огляделась по сторонам, ища кота. Ратлидж развернулся и зашагал к калитке.

Миссис Трепол робко окликнула его:

– Сэр!

– Да? – Он полуобернулся; ему не терпелось вернуться в гостиницу и прочесть показания.

– Если вы с нами закончили… я тут подумала, может быть, вы знаете, как лучше поступить с теми коробками, которые мистер Стивен оставил мне на хранение. После того как мистер Стивен умер, я все ждала, что за ними приедет мистер Чемберс, но он так и не приехал. Может, раз мистер Стивен умер, они уже никому не нужны? Мистер Стивен говорил, что в коробках просто старые вещи, какие-то семейные реликвии, которые он хотел бы сохранить для себя. Воспоминания детства, по его словам. И еще он добавил: мол, не сочтите мальчишеством, но он не хотел оставлять коробки в пустом доме и увезти с собой в Лондон пока не мог, потому что в его машине не осталось места из-за всех вещей, которые забрали мисс Сюзанна и остальные.

Ратлидж обернулся и пристально посмотрел на миссис Трепол. В сумеречном вечернем свете белело ее простое, честное лицо. Экономка ждала от него ответа.

– Я думала сказать о них мисс Рейчел, но ведь это вещи мистера Стивена, а мисс Сюзанну я ни разу одну не видела, только вместе с мистером Даньелом, и я не знала… подумала, может быть, мистеру Стивену было бы неприятно. Он ведь попросил меня сохранить коробки для него, понимаете? Только для него, в виде одолжения. А ему всегда трудно было отказать; вот я и подумала: спрошу-ка вас, вы наверняка посоветуете, как лучше поступить. Они ведь не мои – и я не хочу делать ничего дурного.

Ратлидж не мог обернуться и проверить, стоит ли Рейчел по-прежнему у своего порога. Он не мог быть уверен, что она не увидит, как он перетаскивает коробки.

Он взял на руки кота, который вошел в открытую калитку, и тихо сказал:

– Покажите их мне.

Миссис Трепол вошла в дом. Ратлидж с котом на руках последовал за ней. В чулане, который был сделан в прихожей между спальней и кухней, одна на другой стояли три коробки. С другой стороны тесное пространство загромождали два пальто, садовая обувь на полке и несколько старых зонтиков.

Ратлидж опустил на пол извивающегося кота. Вначале он молча смотрел на коробки. Потом взял первую из трех и осторожно открыл ее. Миссис Трепол отвернулась, как будто боялась, что нарушит приличия, если посмотрит на содержимое.

Зато Ратлидж никаких угрызений совести не испытывал.

В первой коробке лежали записные книжки Оливии. Кроме того, он нашел черновики стихов, снабженные авторскими комментариями – так сказать, слепок творческого процесса. Она долго подыскивала нужные слова… Ратлидж задумчиво смотрел на аккуратные строчки, не читая, но просто отдавая им молчаливую дань, и гладил пальцами корешки записных книжек.