Крутые ступени

Судакова Екатерина Яковлевна

И он - мой Феб - потускнел вдруг, стал в два раза меньше, чем был, и посторонился, сполз с небосвода, который загораживал своей тучнеющей фигурой, своей смазливой физиономией. Я знаю: только сознание будущего материнства не дало мне погибнуть в то время.

Я сказала ему об этом, я говорила ему об этом, и во всем моем существе дрожал-трепетал смех от радости, что теперь не он на меня смотрит сверху вниз, а я на него. Только он, кажется, ничего не понял. Он весь как-то растерялся, обмяк, залепетал вдруг:

– Брось. Зачем тебе это? Ты еще так молода, тебе в театре расти

надо, а ты?.. Сделай операцию, скорее, не запускай. Деньги - на вот, возьми.

Я сказала: "Hет, этого не будет".

– Hо почему же? Почему? Ведь все так делают, к чему тебе ребенок?

– Он, ребенок, тебе так же нужен, как и мне. Тебе 33 года! Довольно тебе кататься на саночках, пора и повозить их.

– Ах. так! Я - откажусь. Я не допущу! Это - шантаж, ты поплатишься за это. Ищи отца своему ребенку, а я тебя знать не знаю и знать не хочу!

– Алесь, опомнись! Что ты говоришь!.. Ты отнял себя у меня, бросил меня, как ненужную вещь, а теперь ты хочешь отнять у меня последнее, что связывает меня с жизнью - моего ребенка! Этого не будет, и ты - преступник - скоро сам поймешь, что ты натворил. Я заставлю тебя понять!

После долгой паузы он сказал мне последние пошлые слова:

– Перестанем ссориться. Hу, я прошу тебя - сделай операцию. Еще не все потеряно, я - вернусь к тебе, мы еще будем счастливы. Я не люблю детей, пойми это, да и тебе он не нужен...

Я пошла прочь от него. Я не переставала ужасаться: какой же это зверь! ничего нет в душе его человеческого, его чувства даже нельзя перевести на человеческий язык, этих слов еще нет ж лексиконе. А ведь с точки зрения большинства обывателей, он вполне хороший человек. Hа работе он преуспевает, состоит в коммунистической партии, скромен, внешне - хорошо одет и красив. Да, он был очень красив. Тонкий прямой нос, прекрасные зубы, волосы густые, почти черные, брови - то, что называют соболиные - густые и летящие. И только глаза - серые, большие, с густыми ресницами - эти глаза нередко его выдавали: было в них что-то холодное, хулиганское, отталкивающее, затаенно-циничное. Я, впрочем, не видела ни его красоты, не замечала его холодных, отталкивающих глаз. Я - любила! а любовь, говорят, слепа.

Окружение мое - театральные кумушки - они сами сказали мне о моей беременности. 0пытные, они как-то по глазам, но цвету лица, по свойству - часто пить воду, догадались раньше, чем я, что со мною. И они пригласили меня обратиться к услугам врачей, и чем скорее, тем лучше. Я наотрез, коротко и ясно бросила: "Hет, этого не будет!" Тогда меня начали всячески стыдить и усовещивать: "Театр, милая, это не богадельня. Здесь иждивенцам не дают долго сидеть. Придет время - вытурят тебя из театра и из квартиры. Что ты будешь делать с лялькой на руках?"

(В это же время на сцене нашего театра шла пьеса Шкваркина "Чужой ребенок", в которой воспевалась мораль свободной от предрассудков девушки, которая объявила себя беременной не будучи таковой, чтобы проверить нравы своих поклонников. Поклонники же, случайно узнав, что Маня-героиня всех обманывает, все вдруг оказались на высоте небывалой: стали просить руку героини - Мани. И

всем все очень нравилось - и исполнителям, и автору, и зрителям!) Я снова ответила коротко: "Hет! Я оставляю ребенка. А вам всем должно быть стыдно - одно пропагандировать со сцены, а в жизни..." Тогда меня напоследок подвергли еще такой анатомии: "Что вы хотите от нее? У нее, по-видимому, было уже немало абортов, а теперь врачи ей отказали в этой возможности, вот она и вынуждена родить. И эти слова были сказаны актрисой, исполняющей роль Мани Карауловой - советской девушки, с красивой и свободной от предрассудков душой. Я ответила ей: "Hет! Вы заблуждаетесь. И не провоцируйте меня больше, мне - стыдно за вас!"

Как это ни странно, но мужчины театра, в том числе и мои "женихи" были куда сдержаннее!

Собственно говоря, ничего героического, как и ничего ужасающего в моем поведении не было. Просто я шла естественным путем самой природы и своей свободной совести. Вот это-то и было недозволенно в мире совершенной лжи, когда говорили одно, думали - другое, а делали - третье. А я органически не могла поступать как принято. Я шла напролом, как по непролазному колючему кустарнику в заболоченной местности. Слава Богу, кустарник мне был где по колено, где по грудь, а если бы выше головы - я бы не вылезла.

Однажды мне зачем-то необходимо было увидеть "Его". Заметалась я: как увидеть? Где? Я знала, какой дорогой он ходит домой с работы - через железнодорожный виадук, другого пути нету. Вечером я встала около выхода с виадука на дорогу. Я простояла 4 часа! В двенадцатом часу ночи он появился спускался с лестницы вниз. Hочь была темная, безлунная, и воздух позднего лета - южный воздух, пряный, душный, все еще наполненный дневной пылью, вызывал у меня легкое головокружение. Волнение же мое превратилось а нервную дрожь. Он поравнялся со мною - и не увидел меня, не заметил. Я окликнула его: "Алесь!.."

– Аа-а - это ты?
– отозвался он, повернувшись на звук моего голоса.
– Что тебе надо от меня? Зачем ты здесь маня караулишь?

– Алесь, - заговорила я, - я не видела тебя три месяца. Мне так надо поговорить с тобой...
– Он рванулся и зашагал к дому. Я догнала его и схватила за руку, - Алесь!..

– Отстань!..
– и он толкнул меня с такою силою, что я полетела на пыльную дорогу. Я ободрала себе колени... Сидя на дороге, я крикнула ему вдогонку: "3апомни эту ночь, Алесь! Отныне я буду мстить тебе, чем только смогу, вплоть до убийства!.."

Ты уже и так опозорила меня на весь город - отозвался он в ответ.

Значит, так выходило, по мнению его самого и всего этого мирка, в котором он родился и вырос: начинающая актриса в дешевеньком театрике, (непременно - девица легкого поведения), как назойливая муха, прицепилась к большому, настоящему человеку. Он - преуспевающий инженер - химик, член партии, холостой красавец - такого, как он, разве можно "опозорить", то есть полюбить его и понести от него ребенка?! Hет, подожди, я должна все это осмыслить, успокоиться и - перешагнуть через него и через весь этот душный микро-мирок!