Крушение
Шрифт:
Черчилль разъяснил, что они, конечно, могли бы при, летать и улетать, но при таком радиусе у них не оставалось бы времени, чтобы сражаться, и что воздушное прикрытие необходимо держать развернутым для того, чтобы оно приносило какую–то пользу.
— Во Франции нет ни одной германской дивизии, представляющей какую–либо ценность, — сказал Сталин и добавил: — Так себе — дерьмо!
Неверно, возразил Черчилль. — Во Франции находятся двадцать пять германских дивизий, причем девять из них являются дивизиями первой линии.
Сталин отрицательно покачал головой:
У
Его мрачное настроение к этому времени значительно усилилось. Он был и удивлен, и разгневан, и лишь положение хозяина и долг вежливости удерживали его от проявления резкостей.
— Насколько я понимаю, вы не можете создать второй фронт со сколько–нибудь крупными силами и не хотите даже высадить шесть дивизий? — едва сдерживаясь спросил он.
— Дело обстоит так, — ответил Черчилль. — Мы могли бы высадить шесть дивизий, но их высадка принесла бы больше вреда, чем пользы, ибо она сильно повредила бы большой операции, намечаемой на будущий год. Война — это война, — добавил Черчилль, положив на живот руку, — но не безрассудство, и было бы глупо навлечь катастрофу, которая не принесет пользы никому. Опасаюсь, что привезенные мною известия не являются хорошими известиями…
Сталин испытывал тяжелое волнение. Откровенные увертки Черчилля раздражали его. Он нервно почесывал тыльную сторону руки. Потом, наконец, когда Черчилль начал было внушать, что такое война, Сталин подняв руку, остановил его.
— Нас, русских, нечего поучать, что такое война! грубо заметил Сталин и, чувствуя, что ответ мог показаться слишком резким, сбавил немного тон. — Кстати я придерживаюсь другого мнения о войне. Человек который не готов рисковать, не может выиграть войну Почему вы так боитесь немцев? Я не могу этого понять Наш опыт показывает, что войска должны быть испытаны в бою. Если не испытать в бою войска, нельзя получить никакого представления о том, какова их ценность.
Черчилль, прослушав до конца, спросил:
— Задавались ли вы когда–нибудь вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию в 1940 году, когда его мощь была наивысшей, а мы имели только 20 тысяч обученных солдат, 200 пушек и 50 танков? — И, не дожидаясь, сам себе ответил: — Он не вторгся. Факт таков, что Гитлер испугался этой операции. Не так легко преодолеть Ла—Манш.
— Здесь не может быть аналогии, — возразил Сталин, — Высадка Гитлера в Англии встретила бы сопротивление народа, тогда как в случае английской высадки во Франции народ французский будет на стороне англичан.
— Поэтому тем более важно, — подхватил Черчилль, — чтобы в результате отступления народ Франции не был предоставлен мести Гитлера и чтобы не потерять зря этих людей, которые будут нужны во время большой операции в 1943 году.
Наступило гнетущее молчание. И оно длилось долго, слишком долго. В конце концов, Сталин сказал упавшим голосом:
— Если вы не можете произвести высадку во Франции в этом году, мы не вправе требовать этого или настаивать на этом. Но должен сказать, что я не согласен с вашими доводами. — Сталин встал, давая понять, что говорить больше не о чем.
Черчилль удержал его за руку и усадил вновь. В
— Хочу вернуться к вопросу о втором фронте в 1942 году, ради чего я приехал, — неожиданно объявил он, сузив в прищуре и без того маленькие, заплывшие глаза, — Я не считаю, что Франция является единственным местом для такой операции. Есть другие места, и мы с американцами приняли решение относительно другого плана, который американский президент разрешил мне сообщить секретно вам… Только вам, и только секретно, — подчеркнул Черчилль.
При этом Сталин привстал, улыбнулся и сказал:
— Надеюсь, никакие сообщения по этому поводу не появятся в английской печати?
Черчилль был сражен столь искрометным ответом.
Речь шла об операции под кодовым наименованием «Торч». И Черчилль в довольно радужных тонах разъяснил смысл этой операции. По плану предполагается нанести удар в районе Средиземного моря, по Италии, по Египту…
— Если к концу года мы сможем овладеть Северной Африкой, мы могли бы угрожать брюху гитлеровской Европы, и эта операция должна рассматриваться в сочетании с операцией 1943 года.
Чтобы проиллюстрировать свои разъяснения, Черчилль нарисовал крокодила и объяснил Сталину с помощью этого рисунка, как они намереваются атаковать мягкое брюхо крокодила, в то время как русские атакуют его жесткую морду.
Сталин был теперь очень заинтересован и сказал: Дай бог, чтобы это предприятие удалось.
Черчилль подчеркнул, что союзники хотят облегчить бремя русских.
Если мы попытаемся сделать это в Северной Франции, мы натолкнемся на отпор, — сказал он, — Если мы предпримем попытку в Северной Африке, то у нас будут хорошие шансы на победу, и тогда мы могли бы помочь в Европе.
Сталин как–то сразу, почти внезапно оценил стратегические преимущества «Торча». Он перечислил четыре основных довода в пользу «Торча». Во–первых, это нанесет Роммелю удар с тыла; во–вторых, это запугает Испанию; в-третьих, это вызовет борьбу между немцами и французами во Франции; в-четвертых, это поставит Италию под непосредственный удар.
На Черчилля это заявление произвело глубокое впечатление. Не без внутреннего восхищения подумал он, что Сталин быстро и полностью овладел проблемой, которая до этого была новой для него. Очень немногие из людей смогли бы в несколько минут понять соображения, над которыми другие настойчиво бились на протяжении ряда месяцев. Сталин все это оценил молниеносно.
Оба подошли к большому глобусу, и Черчилль разъяснил Сталину, какие громадные преимущества даст освобождение от врага Средиземного моря…
Время, наконец, и расстаться. Черчилль знал характер Сталина, которого называл не иначе, как русский диктатор, и в душе откровенно побаивался его… И серьезно опасаясь, что эта беседа может быть первой и последней, Черчилль промолвил:
— Господин Сталин, если вы захотите увидеться со мной, то я в вашем распоряжении.
Сталин, не утруждаясь, ответил: