Крушение
Шрифт:
Потом Шмелев кивнул Демину:
— Пойдемте.
— Побуду, — неожиданно заявил Демин.
— Гость… Отвечать за вас… — намекнул Шмелев.
— Ничего, сам за себя отвечу, — возразил Демин и, чувствуя, что сказал грубовато, добавил смягченным голосом: — Идите, пожалуйста, вы там нужнее. А я хочу сам пережить… опыт. Не из особого теста, такой же…
Он посмотрел на солдат, притихших с посунутыми головами в траншее.
Шмелев молча кивнул и по пути зашел в землянку проведать контуженного комиссара.
Гребенников, лежавший в полузабытьи, открыл глаза. В них стояла горькая обида.
— Как себя чувствуешь,
Гребенников не ответил, он только спросил:
— Идут?
Немигающие глаза его налились свинцовой тяжестью.
— Я сейчас все–таки отправлю тебя. Пусть подлатают в медсанбате.
— Нет… — выговорил Гребенников. И, через силу поднявшись, попросил у хлопочущего возле него санитара воды. Крупными глотками отпил из фляги и повторил: — Нет!
Шмелев не решился настаивать, по себе знал: насильно не уломаешь.
На поле боя происходило что–то неладное — сразу бросилось в глаза вышедшему из землянки Шмелеву. Немцы не пошли напрямую, по задымленной местности, а на ходу перестроили цепь, изменив направление атаки, и теперь спускались в лощину, которая давала им возможность обойти высоту с фланга.
Между тем Алексей Костров с минуты на минуту ждал, что посланные туда Нефед Горюнов и Нечаев все же сумеют поджечь траву и в лощине, но ни дыма, ни горящих факелов не замечал. Немного погодя увидел в полный рост идущего Нефеда, который волок на спине товарища. Костров вздрогнул, на его оклик: «Ложись, убить же могут!» — Нефед не ответил, шел в открытую, не защищаясь, пока не достиг траншеи. Осторожно свалил товарища с плеч; Костров увидел на его побледневшем, без единой кровинки лице неумолимую скорбь и отвернулся.
— Еле дотащил, — сказал Нефед, вытирая рукавом пот, — Ложиться было не резон, товарищ капитан, потому как тяжелый… Не поспел бы к началу…
— Но лощину–то мог бы поджечь? — вдруг озлясь, крикнул Костров.
— Передумал, — ответил Нефед и, понимая, что его поступок могли расценить за недозволенную вольность, добавил: — Вы же сами учили нас, товарищ капитан, заманивать фрица в лощину… Вон сколько там ихних трупов лежит! Гора горой! И запах, как из ямы, куда падаль возят, — Он передохнул, усмехаясь, — Я и подумал: «Не стоит отпугивать». Раз горящая степь вынудила топтыгов свернуть, значит, они полезут в эту лощину. Деваться им больше некуда. И пущай топают. Пущай на тех, которые с утра очумело лезли, полюбуются: каковы они, убитые–то, падальные… И душок тошнотный понюхают. Это, знаете, отрезвляет. Жуткое там кладбище навалено! Пущай поглядят и о своей шкуре подумают. Дымы наши только бы отпугнули… Скопятся в лощине, мы их и положим!
— Ишь ты, замашистый какой! — не удержался Демин.
В шести предыдущих атаках больше всего немцы потеряли убитыми в лощине. Оттуда доносились стоны раненых. Внавал друг на друга валялись трупы, никто их не подбирал. Они лежали безмолвно, удручая живых…
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
В куче сваленного трофейного оружия Демин выбрал автомат, повесил его на грудь. Несколько немецких гранат засунул под ремень. Потом облюбовал пистолет с белой костяной рукояткой — сунул себе в карман.
— Совсем как рыцарь без страха! — усмехнулся сам себе Демин.
Людям, не нюхавшим пороха, кажется, что каждая пуля и каждый снаряд ранит или убивает человека,
По убеждению Демина, мужеством и храбростью владеют те, кто много раз побывал в бою, и страх смерти стал для них внутренне преодоленным. О таких говорят: «Притерлись». И если даже такой человек гибнет, то его гибель товарищи часто объясняют случайностью…
Пока горстка бойцов сидела в окопах, выдерживая обстрел, предвестник атаки, и пока кружили самолеты, осмотрительно, с бреющего полета бомбящие высоту, и пока, наконец, не спустились в лощину пехотные цепи, подстегиваемые выкриками офицеров, — защитники высоты сидели в траншее, не потеряв ни одного человека. Чувствуя себя уверенно, они молчаливо ждали, когда атакующие дойдут до груды трупов, когда, завидев синеющие лица и почуяв запах мертвечины, поймут, что туг; рубеж, за которым притаилась их собственная смерть. И наверное, скоро поняв это, немцы действительно на миг остолбенели, не смея шагнуть дальше, залегли между трупов. Их приводило в ужас молчание высоты, выдержка и стойкое упорство «красных комиссаров».
Демин приставил к глазам цейссовский бинокль: живые в своей неподвижности срослись с мертвыми.
Ожидание становилось тягостным.
Демин посмотрел на капитана: «Молод, не сдадут ли нервы?» Но Костров был до удивления спокоен, лишь поглядывал в полевой бинокль прямо перед собой на степь, местами выгоревшую черными плешинами.
Мертвая тишина… Но в бинокль Костров увидел, как шевельнулась одна фигура, другая… Редкий, воскового цвета ковыль стал мышино–зеленым от курток. Немцы поднялись и намуштрованным шагом двинулись к высоте. Сухая, каменно–затверделая от жары земля гудела под их ногами.
Четыреста метров… Еще меньше…
Демин, беззвучно шевеля губами, смотрит на Кострова, как бы понукая действовать.
— Доверили мне… Терпите, — понимающе говорит капитан.
— Терплю, — отвечает полковник, поражаясь его выдержке.
Триста метров… Зеленые куртки с закатанными рукавами. Злобно перекошенные лица. И рогулины автоматов, прижатые к груди и дрожащие от стрельбы.
— Пора окоротить, — самому себе негромко говорит Костров и налитым голосом дает команду открыть огонь из всех видов оружия.
Полыхнула высота, раскололась свинцовой грозой. И чувство, похожее на трепет восторга, охватывает Демина при виде, как встреченная в упор зеленая волна замедлила, начала дробиться, спадать. Еще какую–то долю минуты накатывалась, ища выхода… И затихла.
До жути мертвенной была лощина, лишь доносились стоны и отчаянные голоса.
— Это все? Чего же мы… Я-то переживал? — проговорил Демин.
Он только сейчас спохватился, что, в сущности, и не принял участия в отражении атаки, не сделал даже ни единого выстрела, хотя обвешан был всяким оружием. И униженно, словно боясь осуждения, посмотрел на капитана. Костров не стал попрекать, даже, наоборот, воинственный вид невоюющего человека вызвал в нем довольную усмешку.