Шрифт:
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
СИМФОНИЯ ЛАБИРИНТА
Когда я читал этот роман Астахова первый раз, у меня было впечатление, что передо мною визионерский текст. Есть авторы, обладающие редчайшим даром: увидеть прошлое или будущее так ясно, как если бы события происходили на их глазах. Такие просто записывают открывающееся им, и в результате может получиться пророчество. Или же может назреть решение какой-либо исторической загадки.
Я думал, что роман Астахова призван разрешить загадку острова Крит. Его
Официальная наука не может разгадать тайну, как именно была устроена критская цивилизация. Если судить по данным раскопок, она была вся соткана из одних парадоксов! Остров располагал огромным богатством. Раскопаны были его величественные дворцы, занимавшие обширные площади. Эти строения представляли, по внутренней схеме устройства своего, лабиринт. Некоторые такие лабиринты имели еще по нескольку подземных уровней. Богатые сооружения и притом великолепно украшенные… Но не встречается нигде ни одного изображения воинов! Ни следа оружия… Так неужели Крит не знал армии? Но как он в этом случае был способен долгие века процветать на глазах алчного и весьма воинственного соседа?
Произведения искусства говорят о высокой духовности древнейшей цивилизации острова. Вот наиболее часто встречающиеся изображения на стенах его дворцов. Люди с отрешенной улыбкой, в глухих одеждах, исполненные достоинства и покоя. А также изображены стремительные обнаженные фигуры, полностью отдавшиеся теченью танца. Искусный растительный орнамент… животные, не боящиеся людей… И никаких изображений охоты! И не встречаются фигуры стражи при господах, как если бы между сословиями существовал нерушимый мир… И, что уже совсем удивительно, древние обитатели Крита не творили себе кумиров! Никаких следов культа. (Единственное, что позволяют имеющиеся данные допустить, так это разве только культ лабиринта.) Идиллия, одним словом… или утопия, как это бы назвали теперь, в отчаявшийся наш век!
Но чем же тогда поддерживался гармонический сей порядок? Никак не силой оружия. Не страхом перед жрецами, что было у ацтеков, поскольку не обнаружено сцен, изображающих приношенье кровавых жертв… Чем же?
Какое-то время я был совершенно убежден: «Крушение Лабиринта» написано потому, что автор узнал ответ. Увидел этот ответ, как видят визионеры. И передал полученную информацию в художественной форме. Правда, нигде в романе прямо не назван Крит и не говорится о загадке его. Но в нем содержится интересная версия, разрешающая все упомянутые противоречия! Решение представляется фантастическим, и однако… «Достаточно ли безумна эта гипотеза, чтобы быть верной?» Уж если такой критерий был предложен в области точной науки физики, то…
К тому же и стиль романа, казалось, подтверждает мою изначальную гипотезу о цели создания его. Используется настоящее время. Любой эпизод представляет собой отрешенное и точное описание картин, которые как бы вот сейчас текут себе непрерывной чредой пред взором визионера. (Захватывающих картин, кстати! «Крушение Лабиринта», по-моему, просится на экран.)
Время шло.
И
Ведь этот небольшой по объему роман оказался – зерна, просыпавшиеся на поверхность моего разума. И семена дали корни, которые начали прорастать все глубже…
Я начал понимать, перечитывая отдельные места: Остров, о котором повествует роман, – это едва ли есть только какой-то конкретный остров, затерянный в океане! (Сколько бы ни было совпадений с Критом.) Скорее у Астахова этот Остров – метафора государства. А может быть и цивилизации вообще, с ее культурой и мистикой, с ее войнами… С ее иерархической пирамидой и постоянной свободой выбора между аристократией и – увы, теперешние реалии заставляют говорить «простите за выражение» – демократией. Словом, я стал вторично читать «Крушение Лабиринта» уже как… философский трактат!
Кто мог бы предположить? Богатый легкий язык; сюжет, раскручивающийся более интенсивно, чем если бы то был героико-мистический эпос… По первому прочтению пролетаешь книгу, почти не замечая глубинного ее содержания. А только лишь волнуют вопросы: что будет дальше? чем же это все кончится?
И вовсе иное дело, когда ответы на эти вопросы знаешь уже и возвращаешься я к тексту. Тогда-то и обнаруживаешь, о чем этот язык повествует на самом деле; какие символы-знаки расставлены на крутых поворотах сего сюжета. Роман «Крушение Лабиринта» это, я бы сказал, продуманное бого-миро-воззрение, изложенное символическим языком. Он представляет собою не что иное, как целостную метафизическую систему автора.
Система эта оригинальна и весьма примечательна. В чем именно ее суть? Не стану никого особенно утомлять – помяну лишь некоторые, разжегшие мой пристальный интерес, моменты.
Со смертью Государя происходит Крушение… Что именно в этой связке есть следствие, что причина? Не очень простой вопрос…
Еще – четыре иерархические ступени: звери, человек, боги, Всевышний Бог… Невероятные по тяжести испытания – что представляют они собою: проклятие? или же… необходимую и достаточную точку опоры, чтобы перевернуть собственное мировосприятие и восходить со ступени на ступень?
Центральная философская тема есть, на мой взгляд, взаимоотношение внутри цивилизации и культуры двух уровней: Круга Внутреннего и Круга Внешнего. И эта тема, изложенная в символической форме, пронизывает собой весь роман. Астахов принимает здесь эстафету Германа Гессе и его «Игры в бисер». Насколько получилось у автора развить успех Мастера и сказать больше по этой теме? Я думаю, в значительной степени удалось; но, впрочем, судить читателю.
Хотелось бы и еще отметить один момент. Метафизичность романа скрыта, как я сказал, и производит он, при первом его прочтении, впечатление летящего приключенческого эпоса. И тем не менее эту скрытую его природу все же кое-что выдает. А именно, использование такого структурирующего приема, как смысловые фрагменты. Не только части поделены на главы. Главы содержат в себе фрагменты: несколько абзацев отделены пробелом – как бы небольшая главка внутри главы. Так вот, подобное написание характерно для философского труда. Логический фрагмент несет законченную идею. Он представляет собою очередной и завершенный в себе понятийный шаг, необходимый автономный этап развертывания целого. Подобные фрагменты бывают у философов даже пронумерованы ради удобства работы с ними. Художественная же проза возделывается, обыкновенно, как текстовое сплошное поле, непрерывное от начала и до конца главы. Поэтому смысловой художественный фрагмент – это нововведение Астахова. И оно оправдано. Так явная беллетристика и скрытая метафизика мирно сосуществуют в едином тексте, не утесняя друг друга.