Крупская
Шрифт:
Необходимо нам поэтому иметь собственную базу, для этой цели предоставьте нам право реквизиции автомобилей, бензина, смазочного масла и других автомобильных принадлежностей».
Всероссийская чрезвычайная комиссия еще не приступила к работе, но методы брались на вооружение беззаконные. Председатель ВЧК просил не выделять ассигнования на покупку автомобилей, а разрешить чекистам реквизировать, то есть отбирать машины.
Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем большевики создавали в основном для того, чтобы справиться с армией чиновников, которые бойкотировали
Двадцать первого февраля 1918 года Совнарком утвердил декрет «Социалистическое отечество в опасности!» Он грозил расстрелом как внесудебной мерой наказания «неприятельским агентам, германским шпионам, контрреволюционным агитаторам, спекулянтам, громилам, хулиганам». Важно отметить эту формулировку: внесудебная мера наказания! Левые эсеры возражали против расстрелов. Но в Совнаркоме их позицию проигнорировали.
Отменив все законы, большевики взялись сами вершить правосудие по принципу: политическая целесообразность важнее норм права. И по всей стране без суда ставили к стенке тех, кого считали «врагами народа и революции».
Важно отметить, что Ленин и Крупская полагали, что иначе большевики просто не могут поступать. Они, верно, и не заметили, как легко присвоили себе право наказывать и миловать, распоряжаться жизнями других людей. Ленин точно знал, что ему делать, когда возьмет власть. В отличие от Керенского, которому власть свалилась в руки. Поэтому Керенский и отказывался подписывать смертные приговоры. А Ленин себе давно объяснил: это политически целесообразно, иначе не удержать власть.
Диктатура пролетариата — вот чем Ленин обогатил марксизм. Он изучил недолгую историю Парижской коммуны и пришел к выводу, что без крови власть не сохранить. Поэтому он единственный был готов действовать твердо и жестко.
Двадцать третьего февраля Всероссийская чрезвычайная комиссия объявила, что в соответствии с декретом Совнаркома будет использовать такой метод борьбы с врагами, как расстрел. Дзержинский не считал ВЧК контрразведкой или политической полицией. Он видел в ВЧК особый орган, имеющий право самостоятельно уничтожать врагов.
«Работники ЧК — это солдаты революции, — писал Феликс Эдмундович, — и они не могут пойти на работу розыска-шпионства: социалисты не подходят для такой работы. Боевому органу, подобному ЧК, нельзя передавать работу полиции. Право расстрела для ЧК чрезвычайно важно».
Он добился этого права для чекистов, и кровь полилась рекой. Страна с ужасом заговорила о «кожаных людях». Подчиненные Дзержинского носили кожаные куртки: им раздали обмундирование, предназначенное для летчиков. Это был подарок Антанты, найденный большевиками на складах в Петрограде. Куртки чекистам нравились не потому, что они предчувствовали моду на кожу. В кожаных куртках не заводились вши. В те годы это было очень важно: вши — переносчики тифа, который косил людей и на фронте, и в тылу.
Большевики создавали атмосферу, в которой террор становится возможным. В отсутствие законов в стране даже формально возник правовой беспредел. При этом чекисты не в состоянии были совладать с настоящей преступностью.
«В городе начались ограбления
В голове никаких мыслей и никаких желаний, кроме мучительных дум о том, что еще продать и как и где достать хоть немного хлеба, сахара или масла. Тротуаров уже не было, и не было ни конного, ни трамвайного движения (лошади все были съедены), улицы не чистились, снег не сгребался, по улицам плелись измученные, сгорбившиеся люди. И как горькая насмешка на каждом шагу развевались огромные плакаты: “Мы превратим весь мир в цветущий сад”».
ВЧК стала инструментом тотального контроля и подавления. Жестокость, ничем не сдерживаемая, широко распространилась в аппарате госбезопасности. Беспощадность поощрялась с самого верха. За либерализм могли сурово наказать, за излишнее рвение слегка пожурить. Более того, жестокость оправдывалась и поощрялась.
Николай Иванович Бухарин, который считался самым либеральным из большевистских руководителей, писал в 1920 году: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».
В определенном смысле Николай Иванович оказался прав. Беззаконие, массовый террор, ужасы Гражданской войны — вот через какие испытания прошли советские люди. И всё это не могло не сказаться на их психике и представлениях о жизни.
Новая власть решала экономические проблемы динамитом, социальные — арестами и голодом. Те, кто сопротивлялся, объявлялись врагами народа. Когда начались первые повальные аресты и хватали известных и уважаемых в России ученых и общественных деятелей, еще находились люди, которые взывали к Ленину с просьбой освободить невинных. Владимир Ильич хладнокровно отвечал: «Для нас ясно, что и тут ошибки были. Ясно и то, в общем, что мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна».
Не выдержала известная актриса Мария Андреева, много сделавшая для большевиков. Она ходатайствовала об освобождении невинных людей. Ей Ленин откровенно объяснил: «Нельзя не арестовывать, для предупреждения заговоров, всей кадетской и околокадетской публики… Преступно не арестовывать ее. Лучше, чтобы десятки и сотни интеллигентов посидели деньки и недельки, чем чтобы 10 000 были перебиты. Ей-ей лучше».
Владимир Ильич и Надежда Константиновна всё обсуждали вдвоем. Привыкли вечером делиться пережитым за день. Между ними давно не возникало серьезных расхождений. И вот вопрос: Ленин и Крупская не были жестокими людьми, почему же двое русских интеллигентов из просвещенных дворянских семей считали возможным сажать и даже расстреливать людей без суда и следствия?