Круги по воде
Шрифт:
— Непутёвые, между прочим, братцы. На выпивку слабы. И сразу драться лезут. Каждое воскресенье тут с ними хлопоты.
— Сегодня как раз воскресенье.
— Пока вот тихо.
— А знаешь что? — предложил Виталий. — Давай-ка заглянем к ним, а? Все-таки и Булавкин с электродного.
— Можно, — согласился Углов и, критически оглядев Виталия, добавил: — Только сперва надо тебе того… — он сделал неопределённый жест руками, словно лепя чего-то в воздухе. — Пошли к бригадиру. Свояк он мне.
В доме бригадира их встретили
— Рад. Душевно рад, — гудел он довольным басом. — Гостями будете…
Когда Углов объяснил, зачем они пришли, вокруг Виталия началась суматоха.
В конце концов отмытый и выбритый, в чистой рубашке, отутюженных брюках и до блеска начищенных ботинках, раскрасневшийся от смущения, он вышел на улицу вслед за Угловым.
Подбежавший к ним уже знакомый Витька, захлёбываясь, сообщил, что приезжали две машины с собакой. И «газик» на буксире приволокли. Мотор у него целый, но дяденька говорил, что сел аккумулятор. А потом все в город уехали, а одна машина стоит у чайной.
Пришлось сначала идти туда.
Солнце уже перевалило за полдень, когда Виталий и Углов подошли наконец к дому Анашина.
Хозяина на месте не оказалось.
— В город уехал, — сказала его жена, высокая, бледная женщина с суровым лицом. — Дома-то у него занятиев нет.
— Что ж брат-то не приехал? — спросил Углов.
— Да уж третье воскресенье в городе гуляют, — сердито ответила женщина, вытирая об фартук мокрые руки.
— Дозвольте зайти, поговорить, — сказал Углов.
— Милости просим. На стол только подать нечего. С моим обормотом только бы с голоду не подохнуть.
— Знаем, Пелагея Федоровна, знаем, — вздохнул Углов, проходя в избу.
На выскобленном полу лежали грубые пёстрые дорожки. Давно не белённая печь с ржавыми затеками и плохо пригнанной вьюшкой выходила сразу в обе комнаты, разделённые дощатой перегородкой. На стене в большой, потрескавшейся раме с осколком стекла в углу рядами были засунуты фотографии. Разные люди, то группами, то в одиночку, смотрели оттуда. Многие из фотографий были старыми, пожелтевшими, с отломанными углами. Около окна стоял накрытый клеёнкой стол.
Проходя через большие полутёмные сени, Виталий заметил сваленные в углу удочки, старые верши, садки и прислонённые к стене весла. А в комнате у печи висел чёрный дождевик и стояли высокие рыбацкие сапоги.
На подоконнике была навалена всякая рыболовная снасть: различные крючки, грузила, перепутанные клубки лески, блесна.
Хозяйка обмахнула фартуком два стула возле стола и сказала:
— Сидайте, пожалуйста.
— Хозяин-то у вас рыбачит? — спросил Виталий.
— Когда трезвый, — хмуро ответила женщина. — Да больше
— Один?
— Привозит с собой. Кого пить, кого рыбачить.
— Кого же рыбачить?
— Хороший человек приезжал. Видный такой. Уж Егорка вокруг него вьюном ходил. Начальник его, что ли. Не разобрала я. Ну да перестал чтой-то. Уже с месяц, как не был. Небось понял, что братцы — труха, а не люди, — и, вздохнув, добавила: — Егорка-то судимый у нас.
— А кто же приезжал, звать-то как? — осторожно спросил Виталий.
— Звать-то? Уже не помню.
— Вспомните, Пелагея Федоровна, — попросил Углов.
Женщина задумалась, перебирая складки фартука на коленях.
Виталий, охваченный непонятным беспокойством, встал, прошёлся по комнате, потом снова опустился на стул.
— Кажись, Евгений Иванович звали, или Евгений Петрович… — неуверенно произнесла, наконец, хозяйка, не отрывая глаз от своего фартука.
Виталий бросил тревожный взгляд на Углова.
— Та-ак, — чуть хрипло протянул он и откашлялся, — Евгений Петрович. Значит… рыбачить, говорите, приезжал?..
— Рыбачить, — не поднимая головы, кивнула женщина и, подумав, добавила: — Молчаливый такой был, усталый, все хмурился…
Виталий, не выдержав, снова стал расхаживать по комнате, стиснув зубами пустую трубку.
— Ну, а пить кто с ним приезжал? — спросил Углов, беспокойно следя за Виталием.
— Пить-то? — переспросила женщина и тяжело вздохнула. — Да Васька его, кто же ещё, — и, заметив, что Виталий остановился перед рамой с фотографиями, кивнула на неё. — Вон они с Егоркой рожи-то свои выставили.
— Где? — обернулся к ней Виталий.
Женщина тяжело поднялась со стула. Подойдя к фотографиям, она вытащила одну из них и протянула Виталию.
— Вот они. А назаду Егорка потом уже пьяный приписал.
И потому ли, что она протянула её Виталию перевёрнутой, или он, беря, сам её перевернул, но прежде всего ему бросилась в глаза корявая надпись на обороте: «Два друга — метель и вьюга».
А с фотографии на него глянули два лица. Одно незнакомое, худое, с тонкими, сжатыми губами, нос с горбинкой, тёмная чёлка падает на глаза, и те смотрят дерзко, с прищуром. А другое лицо странно-знакомое, мясистое и угрюмое.
В это время Углов спросил:
— А что, Пелагея Федоровна, в прошлую среду, ночью, не забредал к вам никто чужой?
— В среду-то? — женщина беспокойно повела плечами. — Не-ет. Чужих у нас не было в среду.
— А может, вы спали, да не слышали? Антон впустил.
— Это он сроду не услышит. Завсегда пьяный спит. И Егорка такой же. А я… господи! Забыла уж, когда и спала спокойно.
Пока они говорили, Виталий неотрывно смотрел на фотографию. Потом спросил:
— А как этого Васьки фамилия, не знаете?
— Васьки-то? — женщина повернулась в его сторону. — Как не знать. Носов его фамилия.