Круг
Шрифт:
Если сможет в диком лесу обернуться дикой птицей, если сможет вместо глаз вставить солнце, надеть на голову луну вместо шапки, если сможет на пальцы нанизать звезды, влезть по лестнице на небо к матери ветров, отомкнуть языком замок серебряного сарая, только тогда его колдовство будет иметь силу.
Если сможет усидеть-удержаться на черной туче, на красной туче, среди сорока одной ядовитой змеи, на сорока одном жарком костре, тогда только его колдовство будет иметь силу.
А этого никто не сможет исполнить, потому и колдовство его разрушится.
Тьфу,
— Здорово ты, дедушка Орванче, умеешь! — в восхищении воскликнул один арестант.
— И велик ли у тебя доход от знахарства? — спросил другой.
— Что? — переспросил Кугубай Орванче.
— Много ли, спрашиваю, денег знахарством зашибаешь? Небось, со всех сторон идут дурачки…
— Нет, я знахарством не занимаюсь.
— Откуда же тогда все это знаешь?
— Была у меня одна знакомая знахарка, все старалась обучить меня своему искусству. Да мне как-то совестно обманывать народ.
— Врешь поди?
— В чашку с солью никогда не плевал. Вот когда трубку курю, то и дело сплевываю — все «тьфу» да «тьфу», это верно… Если бы знахарем был, небось, не сидел бы за недоимки в тюрьме, было бы чем рассчитаться.
— Где же твоя знакомая знахарка живет?
— У нас в Коме.
— Эй вы, кончай болтать, спать пора! — ударив в дверь кулаком, крикнул охранник.
— Мы и сами на боковую собираемся, — отозвался Кугубай Орванче.
После сытной еды Кугубай Орванче спал крепко.
Эман, вернувшись домой (это случилось как раз в тот день, когда Амина носила передачу в тюрьму Кугубаю Орванче), очень удивился, увидев избу запертой.
— Твоего отца, наверное, в город увезли, ничего о нем не слыхать. Мы Эбатова коня пожалели, поставили к себе во двор, — оказала соседка.
— Отец оставил ключ?
— Нет, его забрали не из дома.
— Придется замок ломать…
— Уж как знаешь… Я только зашла сказать, что лошадь у нас.
— Ладно, тетушка, спасибо.
— Эх-эх, Эман, как же ты без жены живешь, — запричитала соседка. — Был бы женат, приехал — а изба натоплена, хлеб испечен, на столе горячий самовар…
— Ты уж говорила это…
Эман с силой дернул дверь и выдернул пробой.
Вдвоем вошли в избу.
— Говорила, — согласилась соседка, — жалею тебя, потому и говорю. Второй год девушку тебе сватаю. Уж такая девушка хорошая! Всякую |работу как медведь ворочает, наступит — железо переломит, на молотьбе никому за ней не угнаться. А как вышивает — ну, просто печатает, и холст ткет тонкий, словно кленовый лист. И приданое у нее приготовлено: рубашки из тонкого холста, три куска холста, восемь рубашек, две наволочки на перину, четыре длинных полотенца… Полотенца-то какие! Уж так хороши, так… Что ты свистишь? Да ты не слушаешь меня что ли?
— И не будут слушать, тетушка.
— Какая я тебе тетушка! Ты меня должен сестрой называть, не маленький, пора бы уж разбираться.
— Так ведь ты мне и не сестра, и не тетка —
— Соседка! Очумел ты, марийских обычаев не знаешь, да кто ж у нас так человека называет? Ведь положено называть сестрой или там дядей, а ты… Надо, как другие люди…
— Какое мне до людей дело?
Эман затопил печурку, сел греться возле нее.
— Ты, браток, наверное, и своих родственников не знаешь, толком как назвать, — опять заговорила соседка. — Есть же у тебя, наверное, какие-нибудь родственники. Не может быть, чтоб ни одного не было. Есть же у тебя, к примеру, отец!
— Это я без тебя знаю.
— Хорошо, что знаешь. А все не лишнее будет напомнить тебе, не то, может быть, и как называть родного отца начал забывать.
— Заболталась ты, бабка…
— Бабка? Да я еще покрасивее молодух буду, ха-ха!
— Я своего отца чту, чего зря говорить…
— Да ты отца-то ни во что не ставишь: он тебе жениться велит, а ты не слушаешься.
— Ну, дальше что?
— Дальше? Ничего. Я дошла, а ты подумай хорошенько. К масленице свадьбу справили бы. Отец невесты большого выкупа не потребует.
— Не хочу я жениться, не грудись — не сватай, впустую труды твои пропадут.
— Э-эх, парень, нет, чтобы ухватить свое счастье!
— Счастье — не хлеба кусок, его не ухватишь.
— Ишь, какой поперечный, все-то ты споришь, Эмам. Не годится так…
— Годится не годится — мне лучше знать. Шла бы домой, муж приревнует.
— Да я и так уж иду.
— Иди, иди, надает тебе твой мужик тумаков.
— Надает так надает, что поделаешь. Ну, ладно, всех слов не перескажешь, приходи и ты к нам. За конем сам придешь или мне его привести?
— Сам попозже приду.
Эман поставил на печурку чугунок с водой, чтобы поскорее сварить похлебку, потом принес из сарая дров, затопил большую печь. Изба четыре дня не топлена, железной печкой ее не обогреешь. Истопив печь, Эмам закрыл вьюшки, сходил за конем, задал ему сена и лег спать.
И приснился Эману сон.
Ему снилась собственная свадьба. Но на ком же он женится? На ком же, кроме той, которая дорога его сердцу, кроме Амины!
Увидел он свата и сваху, заправляющих свадебным обрядом. Сват надел на конец палки вышитое полотенце, закрепил его кольцом, как обручем, в левую руку взял чашку с брагой, в зубах зажал серебряную монету, и сваха тоже взяла в руку чашку с брагой и монету в зубы. Приплясывая, они трижды обошли вокруг стола.
Отец, Кугубай Орванче, с соседом сидят за столом. Ближайшая подруга невесты встала у печки. Эман, савуш[4] и руководитель жениха — кугувенге наполнили брагой свои чашки и, встав перед стариками на колени, подали им эти чашки. Все, кто пришел на свадьбу, смотрели на них.
— Пусть пошлет бог жизнь богатую и веселую, пусть у этой пары будет девять сыновей, семь дочерей! Зло переступив, вставайте! — сказал один из стариков.
Все встали.
Кугубай Орванче вышел вперед и сказал: