Круча
Шрифт:
Толпа слушала, как замерла.
— Чем мы с вами живем, чем держимся? Трудом рабочих и крестьян! А вы свою же фабрику останавливаете, сук, на котором сами сидите, под собой рубите. Я, Калинин, во главе ЦИК держусь только вашей волей, волей рабочих и крестьян! Не потому держусь, что лично я умней или образованней Керенского, которого народ сшиб за то, что он служил буржуазии, а потому держусь, что вами на это дело поставлен такой, каков я есть. Что же, я меньше вашего, что ли, хочу, чтобы вы лучше жили? Коли вы
Из проходной искали в толпе секретаря райкома, — его вызывали к телефону. Он заметил Лесникову и послал ее вместо себя. После телефонного отчета о происшествиях на фабрике за последние часы Ольга возвратилась во двор, когда Калинину кто-то из толпы говорил:
— Михаил Иванович, хотя бы грех пополам, что ли?
— Что значит пополам?
— Ну, мы бы на работу стали, а вы бы нам простой оплатили.
— Э, нет! — Калинин погрозил пальцем. — Вы день-два гуляли? Гуляли. За что ж платить? За прогульные дни платить советский закон не разрешает. Государство от простоя фабрики убытки терпит, за что же оно будет еще вам платить?
— Значит, вы так ничего нам и не обещаете?
— Как ничего? — возразил Калинин. — Обещаю! Обещаю, что если вы немедленно станете на работу, то чем выше вы поднимете производство и чем скорее удастся советской власти укрепить нашу червонную валюту, тем скорее поднимется ваша заработная плата. И мое жалованье, — добавил он шутя.
Поднялся смех опять.
— Ну, хитер, Михал Иванов!.. На кривой нас объезжает!
«И эти вчера не хотели слушать наших ораторов!» — смеясь и с восторгом говорила себе Ольга.
— А чем я хитер? — с серьезным лицом спрашивал в это время у толпы Калинин. — Нет тут никакой хитрости! Разве я чего не прямо вам сказал? На какой такой кривой я вас объезжаю? Юлил я в чем-нибудь перед вами, что ли?
— Да нет уж… Чего там! — послышалось с разных сторон. — На нет и суда нет.
— Кабы можно было, ты бы, чай, сделал, а?..
— Так, значит, становитесь на работу?
Толпа притихла.
— Решайте! Мое дело разъяснить вам положение, а решать вам.
— Накажете нас за забастовку?
— Вас не накажем.
— А зачинщиков? — спросили из дальних рядов.
— Не знаю, — отвечал Калинин. — Что я могу заранее сказать? Будет разобрано, кто и с какими целями вас научил останавливать фабрику. Шуточное ли дело — такую махину остановить! Об этом вся страна узнает, а за границей враги на наш счет злословить будут. Могу только обещать, что наши органы каждого внимательно выслушают. Советская власть не заинтересована кого-нибудь несправедливо обижать, а с рабочими ссориться ей нельзя и подавно. Если и накажем кого, то только по необходимости и по справедливости.
—
— Откуда я знаю? Может быть, строго. Я же вашего дела не разбирал.
Когда уже Калинин повернулся, чтобы сойти с грузовика, его еще спросили:
— А как Владимир Ильич Ленин? Выздоровеет?
— Ленин?.. — переспросил Михаил Иванович, и голос его невольно дрогнул. — А как же! Мы все надеемся на это.
Секунду-другую длилась во дворе тишина. Потом толпа как бы вздохнула. Разлился похожий на шум листвы тихий говорок. Вдруг от проходной раздался звонкий женский голос:
— А ведь вы товарища Ленина своим депутатом в Московский Совет избирали!
Это неожиданно для самой себя выкрикнула Оля. И снова тишина мгновенно сковала толпу. Калинин обернулся и указал в Олину сторону:
— Слышите? Вон она что говорит вам!..
Калинин уехал.
Он так ничего и не обещал трехгорцам. Тем не менее по его отъезде они стали на работу.
— Быстро он нас уговорил! — с довольной улыбкой сказал Ольге старик вахтер, когда она выходила с фабричного двора через проходную.
Несколько дней спустя Костя пришел домой поздно вечером. Ольга встретила его возгласом:
— Не угадаешь, кто у нас был! Федя Лохматов! Ночевать придет. Из Средней Азии. Ликвидировали там какое-то Матчинское бекство, гнездо басмачей.
— Вот неугомонный вояка! — в радостном оживлении воскликнул Костя.
— А туда попал из Тамбовской губернии, где дрался с антоновцами. Я говорю: «Федя, у тебя авантюрная жилка, у тебя зудит — непременно побывать на всех фронтах». Он смеется и отвечает: «С одними только японскими самураями не удалось любезностями обменяться».
Братьев Лохматовых они очень давно не видали: старшего, Николая, целых восемь лет, а Федю лет пять, с тех пор как он из Еланска уехал на красный фронт. От Коли последние письма были в начале девятнадцатого, тоже с фронта…
— Знает Федор что-нибудь о Николае?
— Говорит, тот на Дальнем Востоке. Чуть ли не в Китай ездил.
Ночевать Федя явился в двенадцать часов ночи, усталый. После первых приветствий его спросили:
— Ты в Москву надолго?
— Дня на три.
Оля даже руками всплеснула:
— После стольких лет?.. Пожил бы хоть месяц! Я уверена, никто тебя отсюда не гонит, сам напрашиваешься.
— Служба гонит.
— Ну, отпросился бы! Нельзя же воевать и воевать без конца.
Федя посмотрел, прищуриваясь, на свои ногти, — он их по-прежнему обкусывал. Картавил он теперь менее заметно, чем в отрочестве. На коротко обстриженной голове не было вихров. Федор раздался в плечах и напоминал ловкого молодого медведя. На нем была черная кожаная куртка, на икрах вместо голенищ краги.