Кровавый путь

Воронин Андрей Николаевич

– И платить, наверное, хорошо будут? – дочь с уважением смотрела на отца. Такое в последние годы случалось не часто.

Петракову хотелось достать из ящика деньги и небрежно бросить их на стол, мол, посмотрите, меня ценят, я кое-что могу. И это только начало.

Но вместо этого он пожал плечами:

– Не знаю, видно будет.

И тут взгляд жены упал на дверь гардероба, чуть приоткрытую. Она конечно же не могла рассмотреть что там в темноте, но, наверное, чувствовала по волнению мужа. Сделала шаг.

Аркадий Карпович, заступил ей дорогу, чуть

приподнял руку, останавливая. Женщины обычно ревниво относятся к тому, если мужья начинают сами покупать себе одежду, будто делают это не столько для своих жен, сколько для других женщин. Не являлась исключением и жена Петракова.

– Аркаша…

– Сколько раз я просил тебя не называть меня Аркашей! У меня есть имя.

– Аркадий, – тут же исправилась женщина, но это не изменило ситуацию.

Петраков, как вкопанный, стоял на ее дороге, не подпуская к гардеробу, будто от этого зависели его жизнь или смерть. И жена отступила, зная наперед, что стань она настаивать, все кончится скандалом.

– Это так необычно, – понизила она голос, – раньше к тебе такие гости не ходили.

– Я ученый с… – он хотел добавить «с мировым именем», но благоразумие взяло верх, – с определенными дарованиями и нет ничего странного в том, что за рубежом интересуются моими разработками.

– Папа…

– Отец знает, что делает.

Дочь покосилась на отца. Она старалась припомнить, когда в последний раз он ходил в лабораторию, проводил исследования. Кое-что смутное она припоминала со времен детства. Его исследовательская работа закончилась, когда ей было лет тринадцать-четырнадцать.

Петракову буквально пришлось выталкивать из кабинета родственников, потому что в приоткрытую дверь просовывали головы внуки.

– Все. Просто человек зашел поинтересоваться как я живу и предложил мне работу. Возможно, я соглашусь. Оставьте меня одного, – он навалился плечом на дверь и тут же задвинул ригель защелки. – Уф! – выдохнул и осмотрелся.

Теперь собственный кабинет казался ему несколько чужим. Не всегда хватало средств оборудовать его в соответствии с собственным вкусом.

В мыслях Петраков уже находился далеко от своего дома.

"Как же давно это было? – думал он. – Прибайкалье, опытная станция, лаборатории, полигоны… А теперь все вернется? Конечно, кроме молодости. Боже мой, какие у меня были лаборантки!

Я менял их, как хотел. Надоедала одна, брал другую. И хоть начальство понимало зачем я это делаю, всегда шло навстречу, кроме, конечно, академика Богуславского. Но он, хоть и голова, но должен был подчиняться людям в погонах.

А с ними я находил общий язык куда быстрее, чем академик. Чемодан…" – лихорадочно подумал Петраков, будто бы ехать ему нужно было с самого утра завтра.

Он пододвинул единственный стул к гардеробу и с антресолей достал добротный кожаный чемодан, купленный им пятнадцать лет тому назад. Он не любил новомодных вещей, а этот чемодан был выполнен в классическом стиле.

Он мог быть изготовлен и пятьдесят лет тому назад и через десять лет, в будущем. Металлическая

окантовка, хорошо выделанная кожа.

С трепетом Аркадий Карпович приподнял крышку и взял в руки те немногочисленные рабочие записи, которые ему удалось прибрать к рукам, вынести из лаборатории. Кое-какие записи он делал дома поздно вечером, приезжая из Черноголовки на служебной машине, словно бы знал наперед – записи, которые не в силах удержать даже самая цепкая память, еще пригодятся, сослужат ему хорошую службу. Многого, конечно, недоставало.

"Какого черта, все-таки, им от меня надо? Может, поговорят, да и откажутся от бредовой идеи?

Ну, нет, деньги просто так не дают, им подавай реальный результат", – решил Петраков.

Он пытался убедить себя, что двадцать тысяч долларов – это куда больше, чем подписанные, скрепленные печатями договора. Он обманывал себя, понимая, что от него тщедушному японцу может потребоваться только одно – вирус, выведенный в конце шестидесятых годов, способный поражать лишь белых людей и не наносить вреда представителям желтой расы. Это было очевидно, стоило только взглянуть на него и на японца со стороны. Но Аркадий Карпович боялся думать об этом. Да и чего, собственно, думать, если российско-японский университет создан под патронажем Совета безопасности, в число его учредителей входят государственные чиновники.

«Что, они хуже меня понимают ради чего все это затевается? Не я, а они поставлены блюсти государственные тайны. К тому же, я наверняка не первая фигура в этой игре. Они станут грести деньги, а я останусь в стороне?»

Перед глазами Аркадия Карповича стояла типичная для ученого проблема. И не он первый должен был дать ответ на сложный вопрос: имеет ли право ученый передавать плоды своих разработок в руки людей ненадежных, возможно, даже врагов? Но Петраков изменил формулировку вопроса, как делали до этого его предшественники: если не я, то кто-то другой.

– Кто? – тут же спросил он себя.

Он знал лишь двух людей в мире, способных в короткое время воспроизвести результаты давних исследований – он и академик Богуславский. И тут ему сделалось не по себе. Петраков сообразил:

«Да, именно двое, а не кто-то один из двоих»

Сам он являлся хорошим исполнителем, мог продуктивно развивать чужие идеи. А Богуславский со своей несобранностью, со склонностью к философствованию и морализаторству мог лишь генерировать идеи, и был абсолютно не приспособлен к администрированию.

«Даже лаборанток не мог запретить мне менять!» – мстительно подумал Аркадий Карпович и усмехнулся, вынув из чемодана последнюю пачку исписанных мелким почерком дневников.

Бумага местами пожелтела, края страниц выкрошились. Теперь Петракову было немного смешно смотреть на записи, сделанные от руки.

В последние годы он почти не пользовался ручкой, записи вел на компьютере в университете, и когда приходилось подписывать документы долго хлопал себя по карманам, а потом, извиняясь, просил у человека, принесшего документы на подпись: