Кровавые кости

Гамильтон Лорел Кей

— Конечно, — ответил он.

— Нам нужна будет святая вода и освященные облатки, гостии.

— Я знаю, что можно облить вампира святой водой, но что в него можно кидать облатки — слышу впервые.

Я не смогла скрыть улыбку.

— Нет, они не служат святыми гранатами. Я хочу дать их Квинленам, чтобы они повесили гостии на каждый подоконник и на каждый косяк.

— Вы думаете, он может напасть на них?

— Нет, но его пригласила девушка, и только она может отменить приглашение, а она мертва. Пока мы этого гада не взяли, лучше перестраховаться, чем потом

жалеть.

Он задумался, потом кивнул.

— Я заеду в церковь. Посмотрю, что смогу сделать. — Он направился к двери.

— Да, шериф…

Он остановился и обернулся.

— Постановление суда должно быть у меня на руках до выхода. Я не хочу попадать под обвинение в убийстве.

Он закивал нервно, закачал головой — как деревянная собачка за задним стеклом автомобиля.

— Оно у вас будет, миз Блейк. — И он вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась наедине с мертвой девушкой. Она лежала бледная, неподвижная, становилась все холоднее, все мертвее. Если ее родители не передумают, так оно и останется. И это будет моя работа — сделать, чтобы так и было. Возле кровати валялись учебники, будто она готовила уроки до его прихода. Я перевернула ногой обложку одной книги, не меняя ее положения. Матанализ. Перед тем как накраситься и надеть черную комбинацию, она учила матанализ. А, черт!

12

В ожидании постановления суда я разговаривала с ее родственниками. Не самая приятная работа, но необходимая. Это не было случайным нападением, а тогда они, вероятно, знали этого вампира или знали его до того, как он умер.

Гостиная продолжала пастельные мотивы с преобладанием голубого. Бет Сент-Джон сварила кофе и зафрахтовала Ларри, чтобы отнес его наверх. Думаю, она не хотела снова видеть тело. Нельзя сказать, чтобы я ее не понимала. Я видала куда более кровавые убийства, куда более, но каждая смерть имеет свои неприятные особенности. Что-то было очень жалкое в зрелище Элли Квинлен, лежащей на розовых простынях, а я ведь ее не знала. Бет Сент-Джон знала. И ей было труднее.

Семья сидела, обнявшись, на белом диване. Мужчина был широким — не толстым, а квадратным, как полузащитник. Черные волосы, красиво тронутые сединой у висков. Лицо румяное — не загорелое, а именно румяное, но все равно смуглое. Он был одет в белую рубашку, расстегнутую на шее, но с безупречными манжетами. Лицо у него было зажатым, неподвижным, как маска, будто под ним происходило что-то совсем другое. Он казался спокойным и собранным, но по дрожанию кожи было видно, каких усилий ему это стоит. В темных глазах сверкали искры гнева.

Он обнимал жену за плечи. Она прислонилась к нему, тихо плача, закрыв глаза, будто так ей было лучше. Тушь поплыла по щекам, оставив длинные радужные потеки, как бензин на воде. Черные короткие волосы уложены в прическу, которая, казалось, должна быть слишком твердой на ощупь. На ней была блузка с длинными рукавами с тонким цветочным узором — господствующий цвет розовый. На ногах у нее были только темные чулки. Единственными украшениями были миниатюрный золотой крест и обручальное кольцо.

Мальчик был моего роста и изящен, как ива. Он еще не

вошел в возраст усиленного роста и потому казался моложе своих лет. Кожа на лице мягкая и гладкая, и было видно, что никогда еще у него не было угрей, а бритье — далекая мечта. Если девушке было семнадцать, то ему — лет шестнадцать, ну, не меньше пятнадцати, а между тем он мог сойти за двенадцатилетнего. Идеальная жертва, если не считать выражения глаз и того, как он себя держал. Даже пораженный горем, со следами слез на щеках, он был уверен в себе и владел собой. В его глазах играли живой ум и ярость, которая наверняка держала хулиганов на расстоянии.

Волосы у него были такие же черные, как у отца, но по-детски мягкие — наверное, как у миссис Квинлен, пока она их не заукладывала до смерти.

У него на коленях сидел пуделек. Собачка гавкала, как пулемет, перемежая лай повизгиванием, пока мальчик не взял ее к себе на колени. Из пасти у пуделька свисала струйка слюны.

— Тихо, Равна, — сказал мальчик и погладил собаку, тем самым вознаграждая за рычание. Собачка снова зарычала — он ее снова погладил. Я решила не обращать внимания. Если пудель вырвется на свободу — отобьюсь. В конце концов, я вооружена.

— Мистер и миссис Квинлен, я Анита Блейк. Я должна вам задать несколько вопросов.

— Вы уже пронзили тело? — спросил мужчина.

— Нет, мистер Квинлен, мы с шерифом решили подождать двадцать четыре часа.

— Ее бессмертная душа в опасности. Мы хотим, чтобы это было сделано немедленно.

— Если завтра вечером вы не передумаете, я это сделаю.

— Мы хотим, чтобы это было сделано сейчас же. — Он крепко обнимал жену, и его пальцы вдавились ей в плечо.

Она открыла глаза и моргнула:

— Джеффри, не надо, мне больно.

Он сглотнул слюну и ослабил руку.

— Прости меня, Салли. Прости. — Казалось, извинение снизило накал его гнева. Морщины на лице чуть разгладились. Он покачал головой. — Мы должны спасти ее душу. Жизнь покинула ее, но душа осталась. Ее мы должны спасти.

Было время, когда я тоже в это верила. До мозга костей я была убеждена, что вампиры — это зло. Теперь я не была так уверена. Я встречала вампиров, которые совсем не казались плохими. Зло я умела распознавать, и они им не были. Что они такое, я не знаю, но прокляты ли они? Согласно учению католической церкви — да, прокляты, и девушка в комнате наверху тоже. Ну, если на то пошло, то я тоже проклята по учению католической церкви. Когда всех аниматоров отлучили, я перешла в епископальную.

— Вы католик, мистер Квинлен?

— Да, а какая разница?

— Я воспитана в католичестве, так что я понимаю ваши верования.

— Это не верования, мисс… как вы сказали?

— Блейк, Анита Блейк.

— Это не верования, мисс Блейк, это факты. Бессмертная душа Элли подвергается опасности вечного проклятия. Мы должны ей помочь.

— Вы понимаете, что вы просите меня сделать? — спросила я.

— Спасти ее.

Я покачала головой. Миссис Квинлен смотрела на меня. Очень напряженно. Кажется — да нет, наверняка, — я могу вызвать несогласие в семье.