Кровавые девы
Шрифт:
Князь Разумовский, с присущей ему тактичностью, вернулся во флигель ближе к вечеру, отобедав вместе с миссис Флэскет у себя во дворце. Лидия тем временем познакомилась со слугами — одна из них, Алиса, старшая горничная, прекрасно говорила по-французски, — и успела полностью очаровать их, пока те разбирали багаж миссис Флэскет в меньшей спальне, где компаньонка должна была провести ночь перед возвращением в Англию.
— На самом деле она чудесная попутчица, — заметила Лидия, когда вдова в сопровождении Разумовского появилась из рощицы, почти полностью скрывавшей их домик от обитателей дворца. — Она одинаково хорошо
— Я встречал твою тетушку и могу сказать, что ты поступила не слишком милосердно.
— Пожалуй, но тетя хорошо платит за скуку и необходимость терпеть дурное обращение, а бедной миссис Флэскет нужна работа. Думаю, ей понравится Париж. К тому же она — самое тактичное существо на свете. Знаешь, дон Симон, — на имени вампира ее голос едва заметно напрягся, — научил меня одному: в любом городе мира всегда найдется тот, кто доставит вам все необходимое, вопрос только в деньгах.
Она хотела добавить что-то еще, наверное, об Исидро, как подумал Эшер, но затем сомкнула губы, потому что князь и компаньонка уже пересекали крытую веранду, с силой топая ногами, чтобы сбить с обуви грязь и мелкие камешки. Снег не стаял только в тех местах, куда падала тень деревьев. Глядя на повисшие в косых солнечных лучах облачка пара, в которые превращалось дыхание Разумовского, Эшер решил, что ночью снова может ударить мороз. А через неделю на березах уже появятся первые листья…
— Думаю, тебе пора, — тихо сказала Лидия.
— Да, — он накрыл ее ладони своими. Все его существо жаждало остаться с ней, как жаждет утопающий глотка воздуха. Но он помнил хватку холодных рук вампира по имени Иппо, помнил, как московские вампиры бледными призраками взлетали на стену сада…
И он скорее позволил бы бросить себя в молотилку, чем допустил бы, чтобы одна из этих тварей — из тех, кто знал его и видел его лицо, — хотя бы на мгновение заподозрила, что в Санкт-Петербурге у него, смертного слуги Исидро, есть кто-то, кому он может рассказать свои тайны.
— Береги себя, — мягко сказала она, когда он поднес ее руку к губам и начал целовать ладонь и пальцы, запоминая их прикосновение и зная, что эти воспоминания скоро ему понадобятся. — Скажи Исидро… передай ему мои лучшие пожелания.
— Передам, — заметив в ее глазах беспокойство, он добавил. — Ты же знаешь, он поймет.
— Да, — она медленно кивнула и добавила. — И я рада этому. Я… мы… многим ему обязаны, и я не хочу, чтобы он счел меня неблагодарной за защиту, которую он тебе предоставил. Да и мне, если уж на то пошло. Просто… я не хочу его больше видеть.
И она сняла очки, чтобы их случайно не заметили Разумовский и миссис Флэскет, которые как раз показались в дверях, все еще посмеиваясь и перешучиваясь между собой.
12
Из
— Насколько я понимаю, — спросил Исидро следующей ночью, когда северные сумерки наконец сменились полной темнотой, — знание польского языка не входит в перечень ваших достижений?
— Вы правы. Но польское дворянство лучше владеет французским и немецким, чем языком, на котором говорят их собственные крестьяне. В России, по крайней мере, в некоторых кругах, модно немного знать русский язык, здесь же нет и этого.
Исидро слегка раздул изящно вырезанные ноздри, дав понять, что он думает обо всей славянской расе.
— В таком случае, вам лучше не встречаться с варшавскими вампирами. Молчанов и Голенищев отзывались о них с презрением, но, возможно, все дело в том, что они сами русские и говорили о покоренном народе. Если я оставлю вас здесь одного, вы будете в безопасности?
— У меня с собой интересная книга, — ответил Эшер, — которой я и займусь. Я бы не отказался еще раз увидеть Варшаву, но Заграница — не то место, где можно испытывать судьбу, поэтому я не собираюсь покидать номер.
Как и в Москве и Петербурге, Исидро предпочел остановиться в старинном ухоженном особняке в Старом Городе. Там же неподалеку находился и пансион, в котором предстояло ночевать Эшеру. Проследив, чтобы их немалый багаж, включающий гроб-чемодан Исидро, занесли в особняк, Эшер расположился там же и весь долгий весенний день читал «Отверженных», дремал, наигрывал на пианино в гостиной мелодии, которые помнил еще с детства, — как он обнаружил, музыка помогала ему успокоиться, если рядом не было мотоцикла, — и наблюдал за улицей. В восемь часов, когда западная часть высокого северного неба горела закатом, он вышел из дома, поужинал в кафе на Сенаторской улице и добрался до пансиона в сумерках, окутывающих красно-золотые шпили города.
В Загранице он научился оценивать города с точки зрения опасности и безопасности, словно отмечая четко разграниченные зоны на воображаемой карте, а также прикидывать, насколько высока вероятность встретить врага или удачно скрыться, если возникнет такая необходимость. Если понадобится, он мог пройти вдоль и поперек любой город, от Петербурга до Лиссабона, не привлекая внимания местной полиции. В молодости ему нравились европейские города, нравилась их красота и возраст, парки и дворцы, восхитительное разнообразие выкриков, которыми обменивались прохожие и разносчики, нравилась цветистая речь, потоками изливающаяся на мощеные переулки. Поняв, что любовь к таким местам постепенно сменилась инстинктивной настороженностью Службы, он испытал сожаление, куда более глубокое, чем ему тогда казалось.