Кровавая шутка
Шрифт:
"Джентльмен" взбежал по лестнице и исчез, а Попов стал оглядываться. Здесь все подавляло великолепием, начиная от мраморных колонн и до книг и журналов в кожаных переплетах. Но больше всего поражало царящее здесь чувство спокойной уверенности и привычного уюта...
– Феоктист Федосеич просят вас к себе, - прервал лакей наблюдения Попова и провел его через анфиладу прекрасных комнат в просторный и уютный кабинет Бардо-Брадовского. Попов увидел прежде всего огромного, гладкого, стального цвета пса, едва удостоившего гостя взглядом.
Попов-Рабинович, унаследовавший от своих пращуров необъяснимый страх перед собакой,
Но в это время раздался голос хозяина:
– Gluk ruhig! (Глюк, спокойно.)
Почему с псом необходимо говорить по-немецки, Попов так-таки не понял, но Глюк немедленно притих.
Хозяин поднялся с кресла, протянул вошедшему широкую холеную руку, притянул его чуть к себе и усадил рядом в кресло.
Попов разглядывал Бардо-Брадовского с нескрываемым любопытством. То был мужчина неестественно большого роста с чрезвычайно некрасивым лицом. Однако оно не производило отталкивающего впечатления. Наоборот, Феоктист Федосеич при всей несуразности своей фигуры внушал симпатию с первого взгляда и располагал к себе какой-то особой мягкостью манер. Чувствовалась широкая натура и почти детская простота души.
Студент, очевидно, тоже произвел благоприятное впечатление, и хозяин без лишних рассуждений заявил, что с него совершенно достаточно рекомендации Михаил Михалыча (ректора), а о деталях сейчас говорить не стоит, тем более что время чай пить и надо идти к столу.
Бардо-Брадовский поднялся с места, взял репетитора под руку, и оба, сопровождаемые неизменным Глюком, двинулись в столовую.
Вся семья была в сборе. У нового репетитора закружилась голова: так много лиц сразу охватил его взгляд. Но только одно лицо запечатлелось в его мозгу с первого взгляда: хозяйка дома, женщина изумительной красоты, с необыкновенными глазами - Надежда Федоровна Бардо-Брадовская.
Очарованный Попов не расслышал других имен, названных ему хозяином, кроме имен: "Петя" и "Сережа" - то были его новые ученики, гимназисты первого и третьего класса. Ещё запомнились три нерусских имени: мосье Дюбуа, француза с лихо закрученными усами на бледном лице, немца Фриша, с невероятным румянцем во всю щеку, и четырехугольной англичанки мисс Токтон...
Вечером того же дня Попов-Рабинович в отведенной ему уютной комнате писал письма.
В письме к отцу "Попов" вдохновенно сочинял историю о двух уроках, полученных им в богатых еврейских домах. Он надеется в скором времени послать домой немного денег. Вопрос об университете выяснится через несколько дней, когда станет известно, как обстоит дело с процентной нормой... Второе письмо было приложено к первому и адресовано настоящему Попову.
Ему настоящий Рабинович написал, что чувствует себя так, точно обокрал товарища, пользуясь его привилегиями. Но теперь уж поздно думать! Надо играть роль до конца... Заканчивалось письмо так:
"Что у тебя? Поступил ли ты в университет?
Мне это необходимо знать, чтобы сообщить наконец отцу о "своей" судьбе и перестать лгать по вдохновению! Уж я и то вязну! Однако не жалуюсь. Желаю и тебе от всей души не раскаяться в начатой игре! O себе могу сказать, что вряд ли пожалею о том, что именуюсь в данное время не Гершка, а Гриша".
В первое время новый репетитор
Отношения между населявшими этот огромный дом людьми были Попову непонятны и странны: казалось, все близки друг другу, а в действительности - чужие!.. Все так дружески беседовали за столом, но стоит окончиться трапезе, все разбегаются по своим углам, и единство улетучивается как дым. Попов ставил мысленно на их место своих братьев евреев и невольно думал о том, что евреи на другой же день по его прибытии знали бы, кто он, откуда родом, какая у него семья... А эти не обнаруживают ни малейшего любопытства. Оно, пожалуй, и лучше! Вообще, не так уж плохо уйти хотя бы на время от чисто еврейских забот и страданий и почувствовать себя равноправным членом в кругу свободных, довольных и уверенных людей.
Новый репетитор освоился не только с домом, но даже и с Глюком, который теперь бросался навстречу Попову с живейшей радостью.
Прислуга также была довольна "репетитором". Он был непривередлив, не гонял зря людей и не приказывал.
– Странный барич!..
Но больше всех полюбили учителя Петя и Сережа. Они с удовольствием расставались с мосье Дюбуа, с Фришем и мисс Токтон, с нетерпением ждали уроков русского языка, на которых иногда присутствовала Надежда Федоровна, а изредка и сам Феоктист Федосеич. Он был рад, что сыновья хорошо понимают своего педагога, оправдавшего надежды и ректорскую рекомендацию.
– Григорий Иванович, пойдемте играть в теннис!
– пригласили однажды ученики после урока.
– Идем!
– ответил Григорий Иванович, но тут же вспомнил, что Гершель Рабинович смыслит в лаун-теннисе столько же, сколько в китайской грамоте.
– Знаете, ребята...
– сказал учитель, - играйте на сей раз без меня. Голова побаливает.
– А вы верхом ездите?
– А что?
– Так! У нас есть лошади! Летом вы с нами поедете в деревню, и мы будем ездить!
И опять Гершка Рабинович вспомнил, что он не только не ездит, но и побаивается лошадей.
– Саша хорошо ездит!
– не унимались ученики. Григорию Ивановичу, чтобы поддержать свой престиж, пришлось сказать, что он - первоклассный наездник.
– Ну, в таком случае вы будете целыми днями кататься с Сашей! Она очень любит верховую езду.
Григорий Иванович уже знает, что Саша - старшая сестра учеников. Она учится в столице, в пансионе. Весь дом ждет не дождется её к рождеству.
Григорий Иванович даже видел её портрет: она поразительно похожа на свою мать, и Попову все время кажется, что он её где-то видел. Может быть, во сне или в юношеских мечтах?..