Кровь
Шрифт:
— Фу, глупость!— воскликнул Виноградов.— Ведь женщины всегда были празднее мужчин.
— И при том это старо,— отозвалась Клавдия Николаевна,— это я еще девочкой у Фламмариона читала.
— Да, может, Фламмарион у него и украл.
— Не стоило красть,— небрежно заметил Гвоздев.
— Впрочем, у Фламмариона не так, — припомнила Клавдия Николаевна, — у него женщины дают обет не любить мужчин, носящих оружие.
— А, все равно, идея не без пикантности,— пошутил Виноградов.
— Вот я тебе дам пикантность, — погрозила ему Клавдия Николаевна.
— Он
— Да, не возьмется,— а вчера целый день с ружьем возился.
— Так то для мирных целей, — защищался Виноградов.
— Если и охоту считать за ношение оружия, то мы все навыки рискуем остаться холостяками,— смеялся Борисов.
— И следовало бы,— кокетливо тряхнув головой, заявила Клавдия Николаевна,— убиваете бедных птичек.
— А оттого черствеете и теряете способность ценить своих нежных супруг,— дурашливо докончил Сергей.
Опять все засмеялись.
— Да, да,— отстаивала Клавдия Николаевна,— вы напрасно воображаете, что это пустяк… Помните, где-то сказано: не весте [5] ни дня… или нет, не так,— засмеялась Клавдия Николаевна.
— Не весте: души ли людей пойдут вверх, а души скотов вниз,— перевирая текст писания, припомнил Гвоздев.
5
Не весте — не ведаете.
— Или…
— Совсем наоборот,— подсказал Сергей.
— Или души скотов пойдут вверх, а души людей…— продолжал Гвоздев, который почему-то думал, что писатель непременно должен знать священное писание.
— Вверх тормашками,— закончил Сергей.
— Шалопай,— ласково обозвал его Гвоздев.
Мужчины весело шутили и смеялись, но Клавдия Николаевна вдруг стала серьезной: мысль о душе животных показалась ей слишком унизительной для того, как ей думалось, великого процесса, который совершался в ней самой.
Хотя мысль эта была высказана вскользь, будто очевидная нелепица, но все-таки произвела на нее впечатление. Она часто видела беременных домашних животных, но ей и в голову не приходило сопоставление. Собственная беременность, вызывавшая такие заботы у окружающих ее людей, была в ее сознании чем-то неизмеримо важным, полным глубокого и сокровенного смысла, почти чудом. То, что в животных не вызывало в ней ничего кроме брезгливого хозяйственного внимания, в ней самой казалось единственным смыслом и целью всего живущего. И это различие, по ее понятиям, было так естественно, что вопрос:— почему так, а не иначе?— никогда не приходил ей в голову. Он не приходил в голову и почти всем другим людям. И вот эта случайная мысль задела ее, почти как святотатство и личное оскорбление. Ей инстинктивно захотелось высказать что-нибудь уничтожающее эту мысль и возвышающее ее самое. Но она не могла найти ничего.
Разговор перешел на мелочи городской жизни. Потом все стали просить
В передней сейчас же столпилась вся виноградовская прислуга, с Пашкой кухаркиным во главе.
Сергей пел очень хорошо. Пел он и грустные и веселые песни, запел даже какую-то фабричную песню и, наконец, пустился плясать под неудержимый общий хохот.
Вечер до ужина прошел весело и непринужденно. Когда Сергей устал, заспорили о современной музыке и, хотя все они могли прожить без музыки всю жизнь, спорили очень горячо и серьезно. Клавдия Николаевна с интересом прислушивалась к их спору, но под конец утомилась, потеряла нить разговора и стала думать о том, о чем теперь постоянно думала: о своем ребенке. Ей казалось, что это будет непременно мальчик и непременно похожий, как две капли воды, на ее мужа. И она чувствовала прилив умиленной нежности к мужу и влажными глазами следила за ним, за его красивым лицом, оживленным от спора, и за всей его статной, сильной фигурой.
Мужчины много курили и много спорили. Ни им самим и никому от их спора ни пользы, ни счастья не было и быть не могло,— им было приятно высказывать умные и гуманные взгляды, чувствуя себя умными и гуманными людьми. Часов в одиннадцать Клавдия Николаевна, слегка утомленная, но довольная, тихо встала и прошла в кухню заказать ужин.
«Какие они славные»,— думала она, слыша за собой горячие, молодые мужские голоса.
IV
Ужин прошел так же весело, как и весь этот удачный вечер. Когда уже убрали тарелки и пустое блюдо, и было выпито по несколько рюмок водки, мужчины закурили папиросы, придвинули к себе бутылки вина и положили локти на стол.
Клавдия Николаевна, привыкшая, что всегда, после хорошего ужина, у мужчин за вином начинаются бесконечные и горячие беседы, встала, улыбаясь, пожелала гостям покойной ночи и ушла спать.
Когда она уже разделась и легла на чистые, свежие простыни, укрывшись мягким теплым одеялом, пришел Виноградов. Она никогда не засыпала без его поцелуя, и теперь ей было приятно, что он и с гостями этого не забыл. Виноградов нежно поправил ей подушки и поцеловал в лоб.
— Ну, рад, что есть с кем поболтать? — спросила Клавдия Николаевна, улыбаясь ему. — Хорошо, что они приехали, а то тебе со мной скучно.
— Они— славные, — задушевно ответил Виноградов,— а только мне и без них хорошо с моей деточкой.
Они улыбнулись друг другу, растроганные и любящие.
Когда муж ушел, Клавдия Николаевна чувствовала себя счастливой от сознания, что у нее такой хороший, нежный, любящий муж и что ее жизнь так легка, чиста и счастлива.
И Виноградов был счастлив сознанием, что у него такая красивая и добрая жена, что она его любит, а следовательно он достоин любви: хорош, красив, умен и полон прекрасными чувствами и мыслями.