Кровь пьют руками
Шрифт:
Левая тапочка летит в сторону. Гражданин Залесский покорно сгибается в поклоне, шипя от боли. А как не согнуться, когда его кисть — за спиной, вывернута пальцами к затылку, стоит мне двинуть рукой…
— Ни звука! Дернешься — больно будет! Понял? Если понял — кивни!
Он медлит, и я слегка додавливаю. Теперь гражданин Залесский не шипит — стонет. Я же предупреждала!
— Ну что, сладкий мой, понял? Или руку сломать?
Кивок. Вот и хорошо!
— Теперь — вниз! Медленно!
Он подчиняется без звука — то ли
Руку не отпускаю, хотя бежать ему некуда. Пусть почувствует, ощутит каждую ступеньку. Выход! Уже? Да, уже.
— Стой! Налево, в подвал!
Подвал я приметила еще в первый свой визит. Дверь сорвана в незапамятные времена, ступеньки сбиты. Наверно, здешние пацаны подружек затаскивают — тискаться. Вот и мы этим делом займемся!
Ступеньки кончились. Вокруг темно, и я отпускаю его руку.
Отбрасываю гражданина Залесского к стене.
— Стоять! Дернешься — стреляю. У меня глушитель — не услышат!
Кажется, поверил. Дыхание стало чаще — страшно! А мне каково, ублюдок?
— Ну, добрый вечер, Олег Авраамович!
— Добрый… добрый вечер…
— Отвечать будете тихо и короткими фразами.Ясно?
— Ясно! Но Эра Игнатьевна, почему?!
Очнулся! Рано очнулся, самое интересное впереди!
Я прислушиваюсь — наверху тихо. Из квартиры никто не вышел, кенты колесят на улице. Вот и славно! Спросить о пленке? Нет, ведь есть еще и распечатка, значит, не вслепую работал!
— Вопрос первый. Какое вы имеете отношение к Эмме Александровне Шендер? Молчит. Затем изумленное:
— К кому?
Ударить? Так, чтобы завыл, скорчился, упал прямо на грязный цемент?
— К Эмме Шендер. Там, где она живет, ее обычно называют Эми. Иногда — Эмма.
Молчит. Может, и вправду не знает? Дал ему гражданин Молитвин (или еще какой-нибудь мерзавец) пленку, дал распечатку. Или не давал, сразу Петрову сунул?
Достаю диктофон. Палец скользит, никак не может найти переключатель.
«Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!»
«Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…»
Выключаю. Молчит.
— Слушаю вас, Олег Авраамович!
— Это не ваше дело! Слышите! Не ваше! Ого! Откуда только голос прорезался!
— Не шумите, Олег Авраамович! Итак, что вы знаете…
— Это… Это вас не касается!
Бью. В полную силу, до боли в запястье. Пыльный мешок с отрубями грузно опускается к моим ногам.
— Можете… Можете забить меня до смерти… Не скажу… Это — не ваше дело!
До смерти! С удовольствием! И плевать на Первач-псов вкупе со Святым Георгием!
— Это мое дело, Олег Авраамович! Эмма Шендер — моя дочь. Сейчас она живет в США, побережье Южной Каролины, Стрим-Айленд…
…Прыг-скок. Прыг-скок. Прыг-скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку и мягко падает
Я сама нашла это место — самое тихое и далекое, какое только могла предложить Восьмая Программа. Уговорить свекровушку было непросто, ох как непросто! Да и не свекровь она вовсе — Сашина тетка, старая, злая, как ведьма, меня на дух не переносит. Помогла жадность — в глухомани пособия гуще, а дальняя родня в Чикаго обещала присмотреть за девочкой, если старуху кондратий . хватит. Но жива ведьма, здорова даже — видать, климат на этом Стрим-Айленде способствует!
— Вы… Вы говорите правду? В его голосе — удивление, и это решает все. Такое не сыграть. Не знал. Работал втемную. Точнее, его работали.
— Зачем мне врать, Алик? Эмма живет там уже восемь лет, сейчас ей шестнадцать, у нее есть парень по имени Пол, он тоже из эмигрантов…
— Был.
Его голос дрогнул. Был? «Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!» «Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка!..»
— Извините, Эра Игнатьевна, но я вам не верю.
Я оглядываюсь — темно. Ни спичек, ни зажигалки. Черт, дьявол!..
— Поднимемся наверх. Только не вздумайте бежать!
На улицу выходить ни к чему, в подъезде горят лампочки. Темновато, но сойдет.
— Вот фотография! Смотрите! Я достаю снимок — свежий, только что из. принтера — и лишь тогда понимаю, какую делаю глупость. Он никогда не видел Эмму! Я сама — сама, дура! — показываю ему, как она выглядит…
— О Господи! Пашка!
Теперь настает время удивляться мне. Какой еще Пашка? Пол?
— Хорошо. Я вам верю.
Его голос становится тихим и каким-то странным, словно этот мальчишка постарел сразу на много лет.
— Эми звонила мне несколько дней назад,. чтобы сообщить о гибели моего отца и… и брата. Паши. Павла Авраамовича Залесского. Они живут… жили на Стрим-Айленде последние годы — переселились из Милуоки по Восьмой Программе.
Не врет? Нет, не врет! Ну и родственничек у бедняги Пола! Но даже если так…
— Пленка. И распечатка. Откуда? Кто вам их передал?
Он качает головой, на губах — грустная усмешка.
— Никто. Все это… получено в пределах моей квартиры. Можете считать это научным опытом. Или спиритическим сеансом — как вам больше по душе.
Научным опытом? Неужели эти штукари способны?! Но ведь сюда не зря прислали Игоря! Игорь! Его можно спросить! Или нельзя?
Во всяком случае, не сейчас.
— Вы, Эра Игнатьевна, прочитайте распечатку. Там понятнее, чем на пленке.
Теперь он говорит еле слышно, и я начинаю догадываться, что парню тоже нелегко. Тоже?! Отец погиб, брат погиб… В голове эхом сумасшествия отдается: «…будут и там наших внуков рожать — и для кого-то появится дом… дом, из которого…»
— Олег Авраамович! Я вас ударила. Извините! И вообще, извините!