Кровь Люцифера
Шрифт:
Графиня улыбнулась.
«Кому нужно солнце, если будущее — такое яркое?»
В наушниках, которые она надела перед полетом, раздался голос Христиана. Этот голос пробудил людей и заставил Руна сесть прямо.
— Мы прибываем в Прагу.
Корца заметил улыбку, все еще не сошедшую с лица Элизабет, и улыбнулся ей в ответ.
— Ты хорошо выглядишь.
— И мне хорошо... очень хорошо.
Взгляд темных глаз Руна был счастливым и теплым. Когда она покинет орден, это причинит ему боль. Элизабет была удивлена, обнаружив, насколько сильно эта мысль обеспокоила ее.
Графиня вновь повернулась
Вертолет летел над Влтавой, и Батори узнала перекинутый через реку широкий каменный мост, разрезавший серую воду рядом величественных арок. Она была рада узреть, что не все изменилось. Похоже, Прага сохранила многие из своих высоких башен, да и другие детали ландшафта.
— Это Карлов мост, — сказала Эрин, заметив, на что смотрит Элизабет.
Графиня подавила кривую усмешку. Когда-то он назывался просто Каменным мостом. Она смотрела, как по широкому полотну моста шагают пешеходы. В ее время он был запружен лошадьми и каретами.
«Кое-что все-таки изменилось».
Когда вертолет направился к центру города, Элизабет буквально впилась глазами в проплывающую внизу панораму, выискивая улицы и здания, знакомые ей по прошлому. Она опознала два шпиля Тынского храма близ Староместской площади. Башню ратуши по-прежнему украшали величественные куранты-Орлой, знаменитые астрономические часы.
Эрин проследила за ее взглядом.
— Эти средневековые часы — просто чудо. Легенда гласит, что часовых дел мастер, создавший их, был ослеплен по приказу властей города, дабы больше нигде и никогда не повторить ему такой шедевр.
Элизабет кивнула.
— Раскаленной железной кочергой.
— Жестоко, — отозвался Джордан. — Не слишком-то щедрая награда за такую работу.
— Это были жестокие времена, — промолвила графиня. — Но говорят также, что мастер отомстил, забравшись в башню и уничтожив тонкий механизм одним прикосновением, — а потом там же покончил с собой. Куранты не могли починить еще сотню лет [10] .
10
На самом деле это лишь легенда. Пражский Орлой был создан в XV веке Микулашем Каданом и Яном Шинделем, а впоследствии доработан мастером Яном Ружем по прозвищу Гануш; с именем последнего и связывают легенду об ослеплении и самоубийстве, которых на самом деле не было.
Элизабет смотрела на причудливый циферблат часов. Хорошо, что некоторые вещи из прошлого сохранились и по-прежнему окружены почетом. Хотя часовой мастер умер, его работа пережила века.
«Как переживу и я».
— Через несколько минут мы приземлимся, — сообщил им по радиосвязи Христиан.
В глубине кармана Элизабет завибрировал мобильный телефон. Она прижала его ладонью, надеясь, что Рун не расслышит его жужжания за ревом двигателя, через плотно сидящие наушники. Должно быть, это Томми. Но почему он звонит? Боясь худшего, она нетерпеливо поерзала на сиденье, жалея, что не может сейчас поговорить с мальчиком. Но для этого ей нужно было остаться одной.
Когда
Воздух здесь был холоднее, чем в Венеции, но Элизабет по-прежнему чувствовала жар. Она подставила открытую ладонь лучам послеполуденного солнца. Останься Батори просто стригоем, ее кожа сейчас пошла бы волдырями, а потом сгорела бы в пепел, но, похоже, святое причастие защищало ее. Однако не до конца. В ее крови оставалось достаточно тьмы, чтобы солнечный свет был для нее жгучим. Она отдернула руку и склонила голову, пряча лицо в тени своего апостольника.
Рун заметил ее реакцию.
— Со временем ты привыкнешь.
Элизабет нахмурилась. Даже дневной свет был не до конца дарован сангвинистам. Их жизнь — сплошная боль и попытки привыкнуть к этой боли. Графиня желала сбросить эти ограничения и запреты... снова стать истинно свободной.
Но пока рано.
Вместе с другими она прошла в здание аэропорта. Ее раздражала неприглядная утилитарная обстановка таких мест, безликая, бело-серая. Казалось, что люди в эту эпоху боятся яркого цвета.
— Можно мне ненадолго отлучиться, чтобы умыться? — спросила она у Руна, стремясь ненадолго остаться в одиночестве, чтобы перезвонить Томми. — Это путешествие совершенно выбило меня из колеи.
— Я провожу ее, — вызвалась София. Эти слова невысокая индианка произнесла слишком поспешно, выдавая свое недоверие.
— Спасибо, сестра, — отозвалась Элизабет.
София провела ее в боковой холл, где располагался туалет на множество кабинок, и проследовала за ней к умывальникам. Встав перед раковиной, графиня омыла руки теплой водой. София у соседнего умывальника набрала воду в горсти и плеснула себе в лицо.
Элизабет воспользовалась этим мгновением, чтобы пристально изучить темнокожую женщину, гадая, какой она была, прежде чем стать сангвинисткой. Была ли у нее семья, которая осталась в прошлом, за далью лет? Какие жестокости она совершала, будучи стригоем, прежде чем испить освященного вина?
Но лицо женщины оставалось непроницаемой маской, и по нему невозможно было прочесть, какая боль таилась в ее прошлом. Однако Элизабет знала, что боль там была.
«Каждый из нас на свой лад испытывал эту боль».
Она вспомнила своего сына Пала, его звонкий смех.
«Похоже, путешествуя по жизни, ты всего лишь собираешь вокруг себя призраков. Чем дольше ты живешь, тем больше теней тебя преследует».
Она посмотрела в зеркало и с изумлением заметила, что по ее щеке катится одинокая слеза. Графиня не стала стирать ее, решив взамен воспользоваться ею.
— Можно мне на минуту остаться одной? — спросила она, повернувшись к Софии.Та, похоже, готова была возразить, но когда она увидела слезу, выражение ее лица смягчилось. И тем не менее сангвинистка оглянулась по сторонам, явно высматривая, нет ли здесь окон или другого выхода. Не найдя ничего, она коснулась плеча Элизабет и пошла прочь.