Крокодилия
Шрифт:
— Ну да. Люблю.
— Конечно, любишь. Все мальчишки любят ветчину. Мой муж, и Сэм, и все миллионы моих дружков. Все просто обожают ветчину. — Она рассмеялась и шлепнула меня по бедру. — А ты, надо сказать, красавчик.
— Правда? — Никогда прежде я не думал, что красив. По крайней мере, мне никто об этом говорил. Уверенно, во всяком случае.
— Сколько тебе лет, Дом?
— Восемнадцать.
— О, да ты совсем малыш. Но глаза твои старше. Дай-ка мне посмотреть твою лапу, Дом. Здесь есть всё. У тебя на ладони. Все истории.
И
— Отвяжись, старая гарпия, — вошел в комнату Сэм. — Руки прочь. Так я и знал. Специально отправила меня готовить чай, чтобы полапать невинного ребенка.
— Если в этой комнате и есть кто-то невинный, так это я. А теперь садись и веди себя прилично. — Она обратилась ко мне: — Вы должны простить моего сына, Доминик. Годы секса и наркотиков превратили его в старого козла. Он завидует моему обаянию и чувству юмора.
— Ты-то никогда не делишься со мной своими дружками.
— Они слишком юные для тебя. Ты сам это знаешь. Но для женщины мужчина не может быть слишком молодым. Если у меня есть выбор, я всегда выбираю того, кто моложе.
— Или богаче, — вставил Сэм.
— Или у кого длиннее, — рассмеялась она.
Я тоже засмеялся.
— А теперь, — она откашлялась после смеха, — посмотрим, что же написано на твоей руке.
— Следует загробная музыка, — провозгласил Сэм.
— Меньше шума на галерке. Да, ты будешь жить долго.
— И счастливо. Клише.
— Заткнись, де Милль. Я работаю. Итак, ты будешь жить долго. Счастливо. И… — она нахмурилась. — Ты когда-нибудь бывал в джунглях?
— Нет, — признался я. — Вообще никуда не ездил.
— Ну, ты — зверь из джунглей, дорогуша, — сказала она. — Я это вижу, здесь это есть.
— И что вы видите?
— Деревья, болота, реку.
— И я там счастлив?
— О да, очень. Это твой мир, мой дорогой.
— А кто я?
— Трудно сказать. Что-то такое, это… это… это… крок…
— Мама, мне жаль это говорить, но ты чертовски переигрываешь. Это не имеет ни малейшего отношения к гаданию.
— Судя по всему, ты мог бы быть ящерицей, — заключила она, поцеловала мне руку и рассмеялась. — Ах ты, мой малыш. Пей чай, пока не остыл. У меня есть предназначение, Доминик. Быть медиумом. У меня потрясающие чувственные сны, когда эктоплазма стекает с кончиков пальцев, как сияющие зеленые макароны. К сожалению, я страшная обманщица. И я даже не могу гадать по чайной гуще с тех пор, как Сэм настоял, чтобы мы покупали чай в пакетиках.
— Так удобнее, — подтвердил Сэм.
— Видишь? Ну что я тебе говорила!
Я улыбнулся. Хотел бы я говорить так же со своей мамой.
— А теперь вы оба идите наверх, а я буду досматривать свой сериал. Он ее любит, а вон та девушка справа решила, что ребенок, которого она оставила…
— Мы уходим, уходим, — заторопился Сэм.
Я поцеловал ее на прощание.
— О да, тварь из джунглей, —
Мы с Сэмом поднялись на второй этаж.
Когда я снял рубашку, я услышал его вздох, и тут вспомнил, что Билли расцарапал мне спину.
— Сэм…
— Ты не обязан ничего объяснять.
— Сэм. Послушай меня. — Это все было так нечестно. Меньше всего я хотел причинить боль ему. — Есть один человек, — начал я. — Я хотел тебе сказать. Хотел, но… Иногда сам не знаешь…
— Ты любишь его?
— Нет. Разумеется, нет.
— Старый любовник?
— Нет. Не совсем так.
— Так что ж тогда?
— Сам не знаю. Все это так сложно объяснить. Он как-то влияет на меня. Не знаю, что это такое, не могу объяснить даже самому себе. Я с ним знаком всего ничего. Мне он совершенно безразличен. Знаю, что я ему тоже. Но Сэм. Послушай, Сэм. Это ничего не значит. Совсем. Ничего. Он как колдун, бывают такие люди, ты знаешь. Они просто поджидают нас. Как чудовища. И когда ты встречаешь такого человека, твоя жизнь оказывается в его руках. Ну скажи же, что ты меня понимаешь.
— Да, — произнес он. — Кажется, да. Ложись и расскажи мне всё.
Я рассказал ему о себе всё, что мог. Было очень важно, чтобы он знал. Я хотел, чтобы он узнал все миллионы историй, из которых сплелось кружево моего сюжета. И, пока я рассказывал, все эти мириады нитей, казалось, обретали смысл. А его улыбка изгоняла боль из сердца. Его одобрение было залогом будущего. Внезапно всё, что меня так тяготило, стало утрачивать вес, и я улыбался вместе с ним, согласно с ним кивал. Когда я признался, что никогда не шутил с мамой, Сэм предположил:
— Возможно, ты просто слишком серьезно к ней относишься.
И я подумал: скорее всего, так и есть. Может быть, все эти годы она ждала, что кто-то пошутит, расскажет анекдот, освободит ее от груза ответственности. Но никто этого не сделал. Мама изображала из себя жертвующую всем опору семьи, а мы верили ее словам и не позволяли ей отдохнуть, расслабиться. От этой мысли мне захотелось плакать.
— Мне кажется, мы сами становимся теми, кого из себя изображаем, — сказал Сэм, — но это задача любящих нас — видеть насквозь и относиться к нам так, как мы этого хотим.
— Да, — моя голова покоилась на его животе, и я внимал таинственному ворчанию в его желудке.
— У тебя было счастливое детство? — спросил он.
— Никогда об этом не задумывался. Почти все время был с родителями. У меня никогда не было друзей, настоящих друзей. В школе надо мной все время подшучивали. Я никогда не знал, кто я, кем хочу стать. Мама сказала, что у меня артистический тип, и я ей просто поверил. В сентябре пойду в художественную школу. Просто потому, что она этого захотела. Нет, нечестно так говорить. Я и сам хочу. Просто я злюсь на нее. Я привык во всем ей противоречить, вот и всё. Я научился этому у сестры. Ох, в моей семье никто никого не любил. Любовь была просто игрой во власть.