Кризис Ж
Шрифт:
– Масло-то найдем, – пообещала я без особой уверенности. – А что Марина Игоревна говорила про картину?
– Очередная тайна художника Шишкина, – ответила сестра. – Мы искали масло, а нашли его письмо к Марине Игоревне в ящике с плоскогубцами. Он пишет, что заканчивает ее портрет. Портрет-сюрприз. Здесь, в Нехорошей квартире. Смотри!
Антонина протянула мне конверт, я достала письмо и быстро нашла нужные строчки: «Портрет этот, чую, будет моей лучшей работой. Такого Шишкина еще не видел никто! Я оставлю его тебе, Мариночка, забери его, и
– Когда Марина Игоревна уезжала из Нехорошей квартиры, никакого портрета не было. Ну, она не находила. Но думает, что Шишкин мог его спрятать, – объяснила Антонина. – Он к концу жизни стал немножко параноик и болел сильно.
– Может, просто не дорисовал? – предположила я. – Или выбросил?
– Может. Но Марине Игоревне хочется верить, что картина существует. Знаешь же, как она любила своего Шишкина…
– От любви одни проблемы, – вздохнула я. – И волнения.
– Бор-ря волнуется р-раз! – заорал вдруг попугай Исаич мне в ухо.
Наверное, он все-таки сказал «море». Но Антонина посмотрела на меня в упор, допила кофе и вкрадчивым голосом произнесла:
– Так. А теперь о главном. Расскажи-ка мне про Сочи.
– Сочи? Сочи хороший, – начала я скучным голосом.
– Александр-р хор-роший! – возразил попугай.
– Кто такой Александр?!
– Это он себя имеет в виду, – отмахнулась Антонина.
– С каких это пор он Александр?
– С тех же, с которых Исаич! В честь Солженицына назван. А ты не увиливай.
– Ладно. Но Сочи правда хорош, особенно весной. Даже не скажешь, что курорт, особенно если на набережную не выходить.
– А с Борей что? – Антонина отлично делала вид, будто не теряет терпения, я оценила ее актерскую игру.
– А вот с Борей – обычный курортный роман, – сдалась я. – Увы. К настоящей жизни никакого отношения не имеющий.
Антонина сделала круглые глаза и застыла.
– Почему ты так говоришь? – произнесла она, наконец.
– Потому что это правда.
– И давно… это стало правдой?
– Я три дня думала, – я встала из-за стола и начала для убедительности ходить по кухне. – Слишком все быстро случилось. И слишком сильны чувства. Такое, знаешь, счастье высокой концентрации.
– Звучит пока не очень плохо, – осторожно заметила сестра.
– Ну представь. Вот я люблю гранатовый сок. И когда еду в какую-нибудь Грузию или Стамбул, постоянно его пью. Мне прямо кажется, вкуснее нет ничего на свете. Думаю – вернусь в Москву, буду покупать гранатовый сок в супермаркете, как я жила-то раньше без него. Но возвращаюсь – и пью воду, так же как до отпуска. Потому что гранатовый сок хорош в курортных декорациях, а дома он кажется слишком экзотическим, ярким, терпким. Противоестественным. На каждый день не годится. Или, скажем, рамбутан…
– Я поняла твою мысль, – остановила меня сестра Антонина. – Спасибо.
– Ну и вот, – закончила
– Ага, – безмятежно продолжила она. – Ты замечательно сейчас описала страстный роман с турецким аниматором. Ярким и экзотическим. А теперь давай поговорим о Боре. Реальном человеке и нашем друге.
Я села молчать. Не хотелось мне говорить о реальном Боре и вообще признавать его мнимое превосходство над турецким аниматором. Антонина не торопила и не настаивала. Потихоньку, аккуратно задавала разные мелкие вопросы. И я, сама не замечая, рассказала ей всю нашу сочинскую историю, вплоть до того момента, когда Боря уехал к себе домой, а я осталась на Шаболовке без него и без капли радости.
– И что, он с тех пор пропал? – спросила сестра. – Не пишет?
– Да нет, пишет. А еще чаще звонит.
– Звонит и просто болтает? Встретиться не хочет? – раскручивала сюжет Антонина.
– Почему, хочет. Завтра вот хочет. В театр собираемся, в Большой.
– А-а. Как на вашем первом свидании?
– Ну да. И потом в тот же ресторан. Точнее, в другой, но по тому же адресу – прошлый закрылся уже. Рестораны в Москве долго не живут.
– Точно. Как и любовь… – повела бровью Антонина, – к гранатовому соку.
Сестра замолчала, начала собирать чашки и медленно складывать их в мойку, а по пути еще вытирать стол, двигать табуретки, закручивать банку с кофе, переставлять что-то на полках. Давала мне время подумать.
– Ладно, – сказала я. – Ты права. Не похож Боря на аниматора.
– Угу, – равнодушно кивнула она, задвигая бедром ящик с ножами.
– И на опереточного злодея не похож.
– Ага.
– И действительно ничего плохого не сделал. Пока.
– Так.
– Но… Это же я, сестра твоя Жозефина. Посмотри мне прямо в глаз. Если я лечу куда-то, красивая, влюбленная и любимая, то обязательно впечатаюсь в стекло.
– Ясно, – сказала Антонина. – А каким образом из единичного случая с дверью выросла целая философия? Почему, скажи мне, ты постоянно ждешь подвоха?
И тогда я поведала сестре свою Поучительную историю.
Не сразу и не всю. Сначала я помогла Антонине навести порядок на кухне, но тут же предложила заново ее раскурочить и немного поискать секретную картину художника Шишкина. Поэтому к рассказу своему я приступила, сидя на полу у плиты и изучая содержимое духовки. Мало ли, может, Шишкин припрятал картину между противнями. А не сгорела она до сих пор, потому что портреты любимых женщин, как и рукописи, не горят – по крайней мере, в Нехорошей квартире. Антонина начала поиски с другой стороны кухни, от старого трясущегося холодильника.
– Вдруг вместо картины найдем масло, – выразила она робкую надежду.
Попугая Исаича пришлось прогнать в клетку – иначе он рвался помогать, норовил залезть в морозилку и порадовать нас замороженной птицей.
Я выложила на пол все противни, открыла нижний ящик духовки и, поигрывая холодным оружием в виде ржавого вертела, рассказала примерно это.
Конец ознакомительного фрагмента.