Кризис 19.11.2008

Русская жизнь журнал

А потом я из этой газеты ушел, и она закрылась, а мне надо было зачем-то, уж не помню, подъехать в это учреждение. И я зашел в буфет по старой памяти, из столь присущих мне ностальгических соображений, — и эта бабка кинулась ко мне с распростертыми объятиями, заставила съесть котлеты и выпить кисель, и стала рассказывать, как учреждение закрывают, и буфет закрывают, и дом сносят. «Из прежних-то и не заходит никто», — сказала она мне почти со слезами, хотя раньше нас всех терпеть не могла. И я долго не мог прийти в себя от тоски.

Дело не только в том, что всякая вещь на грани исчезновения становится благородней и милосердней (об этом хорошо было у Нагибина в дневнике — как один его друг умирал и стал выглядеть талантливым, гордым, обреченным красавцем, а потом вдруг выздоровел и превратился в прежнего пошляка). Дело в том, что буржуй по сравнению со своими истребителями — всегда довольно приличное существо.

Он устоялся, устаканился, научился уважать какие-никакие моральные нормы, потому что сбережение капитала, в отличие от его приобретения, всегда требует соблюдения этих нехитрых правил. Он перестал быть яростным корсаром, завел детей, умиляется им, все такое. А тот, который придет ему на смену, никаких детей еще не завел и не собирается, ему пока больше нравится растлевать чужих; он голодный варвар, движимый похотью и завистью, он придумал себе красивый социальный лозунг насчет экспроприации экспроприаторов — и вот идет, топочет, слышен его топот чугунный по еще не открытым Памирам... Особенно двусмысленна в этой ситуации роль поэта, которому уж так надоели буржуа, что он записывает в дневнике, подобно Блоку: «Отойди от меня, буржуа, отойди от меня, Сатана!». Все его раздражает — фортепьяна, дочка, жена, канарейка... А что он тебе сделал, этот сатана? Его же очень скоро не будет! Да, он тоже, конечно, умеет приспосабливаться — все-таки русский человек, иначе не выжить, — но и приспосабливается с некоторым достоинством, успело кое-что нарасти за годы буржуазного существования, нет уже того беспредельщика, который, как у Маяковского, «даже подпевал „Марсельезу“»... Буржуа внутренне готов стать бывшим, вот в чем главная причина моей запоздалой любви к нему. Он всем своим видом как бы говорит мне, поэту: да, я тот самый символ пошлости, тот самый фармацевт, который набивался к тебе в «Бродячую собаку», а ты его обличал. Тебе не нравились фармацевты. Ты все звал грядущего гунна. Ну вот, он пришел, и мне теперь, конечно, конец, но и тебе, тебе — понял ты это?

Надо было прожить в России сорок лет, чтобы дозреть и сказать: я люблю тебя, буржуа. Я никогда не стану тобой, но тех, кто идет тебе на смену, я уже научился раскусывать за версту. И никаким разрушением уже не обольщусь. Вот давеча был у меня разговор с двумя друзьями, старшим и младшим: режиссером и писателем Марком Р. — и журналистом-горячеточечником Александром М. Пился чай с коньяком, дискутировалась статья писателя и политика Эдуарда Л. «Да здравствует кризис». И мы с журналистом Александром М. горячо поддерживали точку Эдуарда Л. Ведь столько дутого сразу рухнет, такое очищение произойдет! А умный и хитрый Марк Р. говорит нам: ребята! Ро-бя-ты! Все приличное, как известно, первым и рухнет, а все неприличное благополучно выживет, и ни один кризис тут еще не усложнил жизни, а все они ее только упрощали, в чем ничего хорошего по определению нет!

И я подумал: а ведь прав Марк. Можно, как его великий ровесник Эдуард, любимый мой поэт и прозаик, опять приветствовать грядущего гунна, но как раз топ-менеджер выплывет, а насчет Эдуарда я совсем не уверен. Ему, конечно, мало надо, и выживет он в любых условиях, но будет ли ему где печататься — не знаю. А главное — будет ли кому к нему прислушиваться? Буржуа — это пошло, нет слов, но буржуа умеет работать. Выучился как-то в последние десять лет. Он поверил, конечно, новой стабильности, и сделал это совершенно напрасно, потому что никакой стабильности нет; он принял мыльный пузырь за твердую сферу, взгромоздился на нее, поставил стул, стол, комод, двуспальную кровать, оборудовал лужайку для гольфа... Но ведь это не он виноват, что ему предложили такой капитализм. Был бы другой — он строил бы другой, а ему предложили игру без правил. Не советскую (все-таки реальную и выключенную из мирового рынка с его периодическими кризисами), не западную (держащуюся на каком-никаком законе), а вот такую, российскую, никакую, висящую в пустоте. Пока есть соизволение — есть бизнес; пока есть нефть — есть деньги. Потом в этих правилах что-то нарушилось, потому что вечных пузырей не бывает; на счастье системы, ее очередное схлопыванье совпало со всемирным кризисом, который рано или поздно — скорее рано — будет благополучно преодолен. Можно свалить на Штаты, сказать, что они всем нам подгадили — в 1998 году Кириенко с Чубайсом валили на азиатский кризис, не то бы мы, конечно, проскочили. Но ясно ведь, что у них машина нырнула в промоину, а у нас лопнул пузырь. По масштабу, происхождению и последствиям это две совершенно разные катастрофы.

Однако наши буржуа в этом не виноваты: они строили тот капитализм, который им заказывали. По-другому в современной России не бывает. И эти мальчики-девочки уже совсем не те, что в девяносто восьмом: они кое-чему научились, стали трезвее и профессиональнее, исчезла

их кислая спесь, появилась некая даже договороспособность, интерес к печатной продукции... Одна такая девочка — говорят, инициатор всей этой акции с георгиевскими ленточками, — все равно написала в интернете о том, что теперь, наверное, придется отказаться от красной икры; но большинство сверстников, односреднеклассников, высмеяли ее. В девяносто восьмом превыше всего были понты — сегодня мы теряем класс профессионалов, среди которых много вполне одаренных и очень приличных людей. Вопрос, конечно, в том, насколько бесповоротно мы его теряем — и какая мера упрощения потребуется от всех этих людей, чтобы выжить. Может, все и обойдется, как десять лет назад: ведь благодаря российскому разгильдяйству мы иногда проскакиваем те повороты, на которых рациональный Запад непременно рухнул бы в бездну. Но может ведь и не обойтись, вот я, собственно, о чем. А когда такое происходит десять лет, плодородный слой выскребается быстрей, чем восстанавливается, — и вот вокруг нас уже совсем другие пейзажи...

Милый, милый средний класс, с твоими закосами под интеллектуализм, с непременной «жежешечкой», с зарплатной вилкой от трех до десяти, с заграничными каникулами, невротизированными детьми, глянцем, гламуром, работой, сводящейся к спекуляциям (тоже дело, тоже ума требует)! Я впервые в жизни смотрю на тебя с тихим умилением. Я слишком хорошо помню, какие гладкие нашенские рожи сменили тебя в начале двухтысячных и какие вертикальные лифты пришли на смену твоему невинному карьеризму. Я никогда больше не буду приветствовать грядущего гунна.

Впрочем, гунн ведь тоже со временем заведет себе канарейку.

На канарейку вся надежда.

Сегодня праздник у девчат

«Все умрут, а я останусь» Валерии Гай Германики

Денис Горелов

Все бы ничего и даже отлично — но она и есть одна из своих героинь. В фамилии Гай Германика столько лошадиных понтов, столько кафешантана, что сам собой вспоминается ликер «Амаретто» нашей молодости. А еще она матерится, понтится, кривляется и придуривается. «Ой, а хто это?». «Я тупо туплю — фильм все смотрят».

Органическое существо.

Таких опасаются на вступительных во ВГИК, особенно в актерки, совещаются долго. Абсолютная ленивая естественность перед камерой. Гам за щекой. «Не-а». «Фиолетово». «Пришла так, за компанию с подружкой. Ей хочется». Держится отлично, без дублей, но мало ли и без нее в профессии гопоты?

Беда в том, что когда гопниц берутся изображать девочки из хороших семей, они все время говорят «ваще», «лавэ» и «але, подруга». Слов у мочалок и впрямь наперечет, мыслей того меньше («вау»), но искусственницы ведь и желания свои сформулировать не в состоянии, а это неправда жизни.

Так вот тебе, бабушка, правда жизни, в которую поверят в Канне и даже кое-где в Капотне.

Три подружки вечерком готовятся на дискач и предвкушают. Меряют штаны и помаду, перебирают возможные взаимности. Самый возраст, когда пацаны еще лоховня, лобзиком выпиливают, а девки весь день в ожидании танцев. А он что? А сколько взяли? А вперло сразу или погодя?

Девочки хотели вечером всего и всего получили.

Когда среднюю начинают наотмашь долбить на спортгородке, пробирает подозрение, что барышни так и СОВСЕМ всего добьются. Потому что первая уже лежит в дамской, тык-скыть, комнате в луже своих жидкостей после баллона «Солнцедара», а третью зазвали попыхать и полапаться в кружок восемь каких-то совсем уж дружелюбных пацанов. Что такое подростковая интоксикация, синюшные отеки и «до палаты не довезли», слышать доводилось. Бьют серьезно, по самому взросляку. Из пацанов половина неславянские, прижмуренные и выглядят более чем внушительно: такие и до упора могут заездить. Словом, «жызнь». Из одноименной газеты. Канн млеет, они там потроха любят — но и здесь как-то неприятно. Какая-то, пардон, пропасть во ржи.

Разумеется, уже общее место сравнивать это все с Ларри Кларком и противоположное общее место находить фундаментальные отличия. Говорить, что Кларк хуже, остраненней, а это живье и дымящиеся внутренности. Ну да. Ларри Кларк вуайер и добирает интереса голой подростковой плотью, хоть на том же и теряет в репутации. Ужасаясь подростковому падению, взрослым не следует заодно рассупонивать зиппер. Да и название «Детки» отдает учительской. Строгинские оргии Валерии честнее именно тем, что изнутри. Сама люблю блестку, ресницы до бровей, чтоб вставляло, догоняло и жгло и чтоб отодрали хоть разок по-настоящему, а потом рассказывать через затяжку. Секс типа в большом городе.