Криптограф
Шрифт:
— Да, — неуверенно.
— А мне нет. Я не люблю машины, но мне нравится водить. А ты не любишь рыбу, но любишь плавать.
— Это не то же самое. Это разные вещи. Вы к отцу приехали, да?
— Да.
— Зачем?
— Вообще-то я не могу…
— Тогда я спрошу его. Он мне скажет. Вы знаете криптографию?
— Да. — Анна медлит. — Я не понимаю всего, что делает твой отец, или…
— Прислали бы того, кто понимает. Кого-нибудь поумнее вас. — Он смотрит на Анну в зеркало. Голос дрожит от злости. Он вдруг кажется Анне гораздо моложе, но не как Мюриет, когда восхищалась волосами Анны, а как помолодевший взрослый. Он похож на мужчину, который мелко мстит, пока может. — Вы ничего
— Натан, — спокойно и угрожающе говорит Аннели. — Больше ни слова.
И больше ни слова. Машина с мрачной безысходностью погрузилась в безмолвие. Впереди маячит живая изгородь, тисы стоят стеной, разрывая верхушками крон очертания облаков, галька, гравий на дороге под глубокими зелеными сводами — Анна различает запах в душистом ядовитом потоке воздуха из кондиционера — и за вершинами видит дом, флигели из стекла и титана, верхние этажи скрыты кедрами и зонтами сосен. Огни между кронами. Шум невидимых фонтанов. Дорога приводит к полукруглой площадке ровного гравия.
— Ну вот, мы на месте, — говорит Аннели, как будто ничего не случилось. — Анна, спасибо вам, можете припарковать машину, где хотите. Мюриет?
— Да? — Тон больше не заговорщицкий, она смущена и робеет.
— Умойся перед обедом. Возьми с собой Натана, пусть он сделает то же самое. Вылезайте оба.
Двойной хлопок дверей, шуршание гравия. Натан пересекает дорожку, Мюриет рядом, склоняют друг к другу головы, шепчутся. Анне видно, что мальчик качает головой, и Мюриет отворачивается и бежит к машине. Аннели перегибается через Анну.
— Что такое, Мюриет?
— Я хотела кое-что сказать. Анне.
Аннели садится прямо.
— Только быстро.
Девочка склоняется ближе к Анне.
— Спасибо, что подвезли меня. Здорово было вас встретить. Я думаю, вы классная, — добавляет она, словно были и те, кто так не думал, и, не дожидаясь ответа, убегает, эхо ее шагов стихает во дворе.
Вбегая внутрь, она зовет Натана.
— Ну, — говорит Аннели и замолкает. Когда Анна снова смотрит на нее, женщина пристально глядит на дом, как Мюриет, с рассеянно-занятым видом. Достает откуда-то сигареты, обычные, дешевые. Стучит пачкой о ладонь: — Не возражаете?
— Курите.
Она кивает, открывает дверь.
— Простите, — говорит она. — За Натана.
— Все нормально. Ничего необычного. Нас не везде любят.
— Да, наверное. — Аннели разрывает обертку, закуривает. — У вас есть дети? Нет. Странно. — говорит Аннели, выдыхая дым. — Я всегда хотела сына. Золотого мальчика. Я не хотела, чтобы он был похож на меня, я бы не пожелала такого своему ребенку, но я не ожидала, что он будет настолько другой. Его трудно понять. Он умеет хранить секреты, как и его отец. А я вышла замуж за человека, чья работа — делать так, чтобы люди перестали понимать вообще хоть что-нибудь. Видимо, я это заслужила. Да?
Не получив ответа — Анне кажется, ей нечего ответить, — Аннели кивает, будто собираясь с мыслями.
— Хелен — медсестра моего сына. Еще до того, как он родился, нам говорили, что у него может быть диабет. Рисовали нам самые радужные перспективы. Честно все рассказали, но ничего не могли поделать с болезнью. Диабет зависит от множества генов, видимо, их чересчур много даже для современной хирургии. У Джона это в роду, эта болезнь. Как математический талант.
Она нехотя выдавливает слова, катая их между зубов, точно крошку табака, точно что-то осязаемое.
— Я знала это. Джон мне сказал. Мы надеялись, это минует Натана, и потом, когда несколько лет никаких признаков не было… Это началось, когда ему исполнилось семь. Теперь он почти привык. Это жестоко, ему приходится принимать инсулин с каждой едой. Больше мы ничего не можем для него сделать,
Ее взгляд снова обращается к дому, задерживается, солнце блестит у нее в глазах, блуждает в пестрой глубине ирисов. Анне кажется, что-то собственническое есть в Аннели. Слабость и внутренний страх, будто Аннели проверяет, на месте ли дом, или что он все еще настоящий. Дети ушли, их больше не слышно, только размеренный стук теннисного мяча, неуместный в скудном зимнем пейзаже.
— И что потом? — все-таки спрашивает Анна, и Аннели смотрит на нее.
— Потом? Ничего. Он просто изменился. Все началось летом. Он стал пропускать приемы инсулина. Снижать дозы. Глупый умник. Джон говорит, Натан это делает, чтобы проверить себя, а Джон знает, они очень похожи. Два месяца назад он чуть не умер. Мюриет была с ним одна, испугалась, несколько недель не ходила на уроки. Она его самый старый друг, его лучший друг. А теперь у нас есть Хелен. Он не очень-то ей рад, и я его понимаю. Она честная старая зануда. И Натан делает все, чтобы сделать ее жизнь еще зануднее, прячется от нее.
— Вот почему он плавает на улице в ноябре. Я не знала.
— Хорошо. — Аннели высовывает ноги из машины, на солнце, вытягивает их. — Значит, вы не всё о нас знаете. Я думала, вы в курсе, иначе не стала бы говорить. Ну что ж. Вы никому не скажете? Если можете?
— Конечно.
— Спасибо. А теперь — я ведь вас задерживаю, да? Вы хотите увидеться с моим мужем. Я уверена, он вас ждет. — Аннели потягивается, гасит сигарету, выпрямляется, улыбается Анне. Позади нее солнце.
Они заходят в дом вместе. Дверь открыта. В холле прохладно, почти холодно, воздух не обжигает, но не более того. Свет падает сквозь высокий фронтон, пляшет в старых стеклянных плафонах люстр (три сотни позолоченных стульев Людовика XIV, вспомнила Анна. Четыреста викторианских фонарных столбов), в воде, каскадами стекающей из фонтана в бассейн, так что зал и комнаты в глубине полнятся эхом, глухой рокот воды следует за Анной, когда Аннели ведет ее через внутренние дворы и залы; мимо колоннады, выходящей на пристань; мимо стен-аквариумов, где рыбы сами собой складываются в узоры Миро и Хёрста [6] ; мимо столовой, где слуги кивают и отрываются от своих дел, словно видимость работы предосудительна; коридор выложен турецкими коврами с толстым ворсом и орнаментом, и другими коврами, персидскими, тонкими, как пергамент, цвета черного пороха и граната. В конце коридора кабинет со стеклянной стеной.
6
Хоан Миро (1893-1983) — испанский художник-сюрреалист.
Дамиан Хёрст (р.1965) — современный британский художник. На одной из выставок представил зрителям зрелише расчлененного животного, помещенного в сосуд с формалином.
Одновременно похоже и непохоже на сон Анны. Только теперь ей приходит в голову, что она уже видела эту комнату раньше, но сон был не фантазией, а воспоминанием, собранным из деталей полузабытых изображений и старых интервью. Очаг в стекле. Пахнет дровяным дымом и кожей. Музыка, и Анна ее узнает. Берг, «Лирическая Сюита», этот фрагмент слушал ее отец ранним вечером, перед работой, совершенствуясь. Алгебра звука всегда на грани вторжения в мелодию. Если бы криптографию можно было сыграть, это звучало бы именно так.