Крик коростеля
Шрифт:
Выбрился чисто, оглядел себя с разных сторон. Глаза с зеленцой, белки выпуклые. Привычки щуриться Александр Константинович не имел, только приспускал веки при ярком свете солнца, да еще когда мошка налетала, а это из тварей тварь — во всякую щель залезет, вкровь искусает, хотя и смотреть там не на что. У Боброва нос крупный, лоб покатый, волосы рыжеватые и на темени редкие, зато на затылке и по вискам — густые, с легкой волнистостью. Лицо красноватое от загара и ветра, черты выразительные. Тем, кто видел его впервые, запоминался он сразу.
Сбросив халат, Бобров натянул трико цвета морской волны, ткань облегла ладное тело. Александр Константинович вспомнил слова, сказанные когда-то Агафьей Мартыновной:
— Ты, Шура, если хватишь
В хозяйстве он за троих ворочал, и теще с женой этого было достаточно. Опасная служба его на них наводила страх. До поры их переживания были скрытными, но когда прошлым летом кто-то ударил картечью с берега, продырявил борт лодки, а в него по счастливой случайности не попал, Агафья Мартыновна с Ксенией в один голос взялись уговаривать оставить «Гарпун» другому, перейти на рыбозавод возить ларевки от рыбаков со свежим уловом. Тихая теща, малословная, а тут напирала на зятя во всю свою силушку. Она говорила:
«Наган на ремне таскаешь, но ты же не выстрелишь! А тать из кустов тебя завсегда на мушку возьмет. Каждый пойманный тобой вор готов зубы оскалить».
Бобров тогда громогласно смеялся, брал тещу за костлявые плечи, тормошил ее, как дитя, приговаривая:
«Не бойся, мать! Не вздыхай, Ксения! На воре шапка горит, если он даже и голоухий. Ловлю и тащу к ответу. А попустись — заплюют, засморкают…»
У Агафьи Мартыновны с Ксенией было свое понимание жизни: не задевай никого. Жить в тишине — милое дело. Были б только здоровые дети, самих не брала хворь, в хлеву бы скотина стояла поеная, сытая, а в огороде урожай поспевал. Воров ловить хлопотно. Добычу и снасти у них отбираешь, протоколы строчишь да судишься. Никогда тут не будешь угодным, хоть лопни.
В рассуждениях Агафьи Мартыновны соль была, но зять тещину мудрость принимал лишь отчасти, верил, что не у всех людей «совесть от тела отделилась». Это было его выражение, и он им частенько пользовался. И среди пойманных за руку встречались не все оголтелые. Кое-кому из таких правда нутро выворачивала: понимали — должность у мужика такая. Иные, конечно, старались подладиться: кто с ящиком водки, кто с меховой шапкой, кто с червонцами. Бобров гнал от себя деляг, иной раз побить грозился, однако стращанием и ограничивался, не заявлял никуда, надеялся душу расшевелить… Боброву не забывался его родной дед Евстрат и, как теперь, слышался дедов суровый и наставительный голос:
— Охулку на руку не клади!
В детстве влетало от него внуку за шалости и провинности, хотя и малы они были — грехи мальчишечьи. Без спросу лодку угнал на ту сторону — трепка. Дрозда разорил — опять выволочка. Но дед бывал добр и ласков, учил брать от тайги и реки лишь на потребу и в срок. А ведь было всего не скудно. С теперешним не сравнишь. Человек нынче наследил на земле безоглядно, ему и беду отводить. Только многих ли это заботит? У многих ли сердце болит? Нет, к стыду всеобщему! Противно смотреть, как тащат с болот белобокую клюкву, стреляют уток в запретное время, гоняются за гусями и лебедями на вертолетах! Прогресс навыворот — непостижимо уму. К кедру с бульдозером подступают — под комель ножом его, как под дых кулаком. Зачем лазить, еще упадешь! Зачем ждать, пока шишки уронит ветер, когда они выспеют! Греби успевай! И успевают… Минувшей зимой устроители леса наткнулись в здешней тайге на туши диких оленей. Лежали животные не потрошенные, только шкуру содрали с ног на лапчатые унты. Место чистое, следов вокруг никаких. Выходит, и тут применили летучую технику. Быстро, легко, достижимо, и на закон наплевать! Вот они где — враги-то, почище волков еще хищники. Аркан поскорей на таких-то накидывать, ни сил, ни времени не жалеть.
Так вот Бобров постоянно и бередил себе душу, вспоминая давние и недавние пакости против природы. Ему не терпелось поскорее выйти из дома, глотнуть свежего обского ветерка, окинуть взглядом разлив. Ядрено гуляет нынче вода по сограм-лугам, по лесным закрайкам. Июнь — нерестовый
Бобров понимал, с кем придется ему столкнуться, когда он забагрит его, какой поднимется «ветер». И чем пуще наглел Глушаков, тем азартнее хотелось капитану-инспектору накинуть сачок на этого деятеля.
— Доброе утро, — слышится за спиной у Боброва голос Агафьи Мартыновны. — Погодка-то вроде опять слава богу!
— Час зоревый, — охотно вступает в разговор Александр Константинович. — Ты что нынче раньше меня поднялась? Это мне, сторожевому сычу, не спится, а тебе-то чего? Еще петухи не горланили… Квас у тебя поспел?
— Поди выбродился — попробуй.
Бобров снял с легким звоном зеленую крышку с ведерной кастрюли. В нос ударило резким, душистым запахом забродившего солода. Шапкой пузырился газ, пена. Притопив кромкой ковшика разбухшие темные корки, Александр Константинович зачерпнул и стал пить, пофыркивая, как это делают на водопое кони.
— Квас — в самую меру, Мартыновна! Цены тебе, теща, нет! Погляжу — ты, вроде, и молодеть даже стала! Однако займусь — поищу дюжего старичка!
— Не сватай, прошли мои годы…
Агафья Мартыновна улыбается, оглаживает рукой передник. Глаза вопросительные, оттенены снизу дугами буроватых пятен, но глубоких, старческих морщин на лице нет. А зубы — так и вовсе на зависть: ровные, плотные, белые. Красивая была женщина, и теперь еще след былой красоты не истаял. Ксения во многом повторила мать: миловидная, малословная, доброты не отнять, к шутке склонная.
— Надолго ль опять собираешься? — спрашивает Агафья Мартыновна.
— Вон у Ксении пытай, та тебе точно скажет! А я не знаю. Может, неделя уйдет… Тут собаку не забывайте кормить, она мне зимой на охоте нужна будет больше жены… Сами досыта ешьте — не прячьте за пазуху…
С первых дней, как он взял себе в жены Ксению, усвоил Бобров с тещей этакий свойский тон и неизменно следует ему вот уже двадцать два года. Горько ли, весело, а перекинешься шуткой с милой старушкой, найдешь подходящее слово — заботы и отодвинутся, испарится тоска. Грусти только поддайся — одолеет к чертям.
Через форточку, затемненную марлей, на кухню врывалась прохлада. С уличной стороны пищали, толклись комары. Комар-пискун был нынче в большом расплоде: многоводье, тепло. Гнус досаждал ужасно, а Бобров ему все-таки радовался: комариные личинки помогут вскормиться малькам, что зародятся после нынешнего нереста. Комар в природе не бесполезен, об этом всякому не мешало бы знать. Но не приведи всевышний оказаться летом в тайге ли, в лугах без мази и накомарника! Белого света не взвидишь. Под писк комаров только в пологе крепко спится. На катере на ночь приходится плотно задраивать иллюминаторы.