Крейсерова соната
Шрифт:
Среди этого пораженного, охваченного гниением города лишь малые клеточки, не затронутые смертельной болезнью, источали живительное розовое тепло. Это были детские дома и приюты, крохотные бедные церквушки, квартиры вдов и солдатских матерей, редакция газеты «Завтра», утлая квартирка отца Дмитрия Дудко. Но этих клеточек становилось все меньше и меньше. Они гасли как розовые искорки в ночи. Среднерусская равнина казалась черной сырой плащаницей, и на ней, как светящийся фосфором скелет, лежал мертвый город.
Особенно больными, жалящими залпами стрелял ему в ладони район Лужников, где на стадионе проходил футбольный матч. Удары
Чем ближе по набережной он подходил к Лужникам, тем чаще навстречу ему попадались избитые люди. Изувеченные юноши, поодиночке и группами, одни помогали другим, кто-то хромал, кто-то прикрывал выбитый глаз, кто-то харкал кровью. Плужников слышал их стоны, проклятья, призывы отомстить и убить.
Он почти бежал по набережной, как вдруг заметил человека, стоящего на парапете. Тот раскачивался, словно на канате, готовый рухнуть в ледяную темную реку. Плужников не видел его лица, только чувствовал страшное страдание, которое испытывал человек, для которого жизнь была невыносима, и он собирался себя убить.
– Остановись!.. Не делай этого!..
Человек оглянулся. При свете фонаря Плужников разглядел молодое синеглазое лицо со следами помрачения, футболку с эмблемой «Спартака», спортивные бутсы, нетвердо стоящие на парапете. Это был Сокол, для которого кончалась жизнь. Плужников открывал ему свое любящее жаркое сердце, которым постигал всю глубину его несчастья, всю нестерпимую боль. Знал о нем все, спасал, одаривал своей жизненной силой.
– Не делай этого!.. – повторил Плужников, чувствуя, как его устами говорит чей-то вещий голос, чья-то невидимая душа. – Ты должен жить… Так хочет твоя мать… Она здесь, рядом… Любит тебя…
Едва уловимая светлая тень мелькнула над парапетом, словно пролетела женщина в подвенечной фате.
Сокол очнулся. Спустился на тротуар. Смотрел на стоящего перед ним незнакомого человека. Видел, как у того из груди исходит розовое свечение. Упал ему со слезами на грудь.
Плужников обнимал его, гладил дрожащую от рыданий голову, приговаривал:
– Она здесь, с тобой… Любит тебя…
Модельер, сидя в своем кабинете, торжествовал победу. На полу валялись отклеенные черные усы и клетчатый флаг арбитра. Спектакль удался. Враги были повержены. Мэр и Плинтус обманулись в своих ожиданиях, и ничто не мешало Модельеру расправиться с заговорщиками. Два главных смутьяна Москвы, Фюрер и Предводитель, лежали рядом в морге, скрепленные неразрывным союзом. Бесчинствующие отряды «Красных ватаг» и скинхедов были рассеяны, и агенты «Блюдущих вместе» отлавливали их в подворотнях.
Отчего же в душе Модельера не было полного ликования? Что мешало насладиться победой и безграничной властью над городом?
Модельер приблизил к лицу магическую призму, в которой распушила павлинье перо прозрачная радуга. Поворачивал ее у глаз, направляя ищущий луч в различные районы Москвы, выискивая странный источник тревоги, посылавший ему едва ощутимые импульсы. Кремль с президентским кабинетом не внушал опасений. Огромный златоглавый собор с пластмассовыми барельефами, где служил в этот час темнолицый эфиоп-патриарх, тоже не внушал опасений. Все было спокойно в Городе Золотых Унитазов,
Луч коснулся невзрачного фасада, пошарил среди окон. Остановился на одном и скользнул в глубину неказистой квартирки. Модельер с помощью незримого световода мог заглянуть в окно. Там, на кухоньке, под матерчатым абажуром, за круглым столом сидели молодые мужчина и женщина и играли в карты, в «подкидного дурака». Женщина проигрывала и огорчалась. Мужчина смеялся, подыгрывал ей, крыл шестерки тузами, щедро сыпал королями и дамами. Именно он, в простой домашней рубашке, с наивной улыбкой, с легкими следами ожогов на простом лице и был источником тревоги.
Модельер задумчиво отложил призму. Не поверил показаниям прибора, в котором иногда случался оптический сбой.
Часть третья
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Мэр, после мрачных сновидений, где он приснился сам себе в виде окурка, горящего с двух концов, почти не почувствовал бодрящего действия ледяной ванны. Исполненный дурных предчувствий, нырнул в прорубь и заплыл на середину водоема, так что пришлось пробивать лед лысиной. Теперь, когда он, по обыкновению, осматривал строительные объекты столицы, голова под кепкой болела. Да и объекты все были «больные», аварийные.
Первым объектом было проклятое место на Манежной площади. Подаренное Мэром чеченскому тейпу, оно было превращено в подземный супермаркет, где по доступным ценам продавались гранатометы, «калашниковы», фугасы, гексоген в нарядной упаковке, а также боеприпасы к безоткатным орудиям и переносные зенитно-ракетные комплексы. Место было бойким. Сюда захаживали не только выходцы с Кавказа, но и представители братских народов Средней Азии, Афганистана, Северной Ирландии и Басконии. Говорят, одно время сюда любил приходить худощавый, с аскетическим горбоносым лицом араб, смуглый, чернобородый, в тюрбане и светлом, до земли, балахоне. Он был прост в обращении, и когда торговец взрывчаткой спрашивал его: «Как жизнь, Усама?» – тот застенчиво улыбался и неизменно отвечал: «Как на Манхеттене».
Все бы ничего, и Москва могла бы гордится этим подземным рынком оружия, но грунтовые воды, донные ключи и источники затопили подземелье. Тейп не долго боролся с наводнением, купил под строительство Пушкинскую площадь и создал там еще более глубокую и удобную торговую точку. Здесь же, на Манежной, образовалось болото. Сначала оно поросло осокой и ряской. Затем в нем завелись головастики и лягушки. Появились целебные пиявки, и городские аптеки посылали ловцов за этими увертливыми водяными червяками, что мешало автомобильному движению и вызывало нарекание депутатов Думы и постояльцев гостиницы «Москва». Кончилось тем, что в подземном хранилище завелось чудище Ненси, перебравшееся из озера Лох-Нес. В самое неожиданное время, иногда в дни государственных праздников, оно высовывало из воды свою страшную драконью башку и схватывала какого-нибудь зазевавшегося москвича.