Крестовый отец
Шрифт:
– Ну, тогда помянем друга, – вновь укороченный палец расплющился о рюмочный бок. – Земля ему пухом.
– Спи спокойно, дорогой корефан. Понял? – снова типа шутканул белозубый.
Они выпили, не чокаясь...
3
Второй следственный изолятор Санкт-Петербурга «Углы» мало чем отличался от знаменитых «Крестов». Чуть поновее, чуть поменьше в размерах, послабше слава. В народе его за схожесть часто так и называли: «Вторые кресты», «Малые кресты», «Угловые кресты»... Скромно завсегда сидело начальство «Вторых крестов» на совещаниях, тише
«Какой навар можно снять с того, что Шрам проторчит в „Углах“ неделю-две, а то и всего несколько дней. Выкинуть на время из блатной колоды и попробовать чего-то там перетасовать? Руководить братвой и делами он сможет и отсюда. А если цель при всех наворотах совсем простая – завалить Серегу Шрама?
А почему бы и не городить, с другой стороны, огород, если хочешь замести следы... Так, так, вот оно...»
Сергей открыл глаза. Над ним подвесным потолком красовалась изнанка верхней шконки: металлическая сетка с проваливающимся в ее ячейки матрацем. Матрацу судя по замызганности лет так миллиард.
«Замочи Шрама на воле, его ребята перекопали бы округу. Они ж тоже знают тех, кто лично на Шрама зуб имеет, или кому мечтается отломить кусок от Шрамового дела. Значит... Значит, эта падла ходит где-то близко, крутится около Шрама, и сученок этот испугался, что ребята Шрама доберутся до него и порвут на части за своего пахана. Потому и удумал засадить в крытку и заказать, а, может, уже заказал мочилово здесь. Пускай Шрамовы ребята потом „Малым крестам“ предъявы засылают, до заказчика маскарада им, точняк, будет не добраться. Хитро заквашено. И тогда совсем неважно, как долго просидит Шрам на мягких нарах. Чтоб замочить хватит и одного дня. Например, сегодняшнего...»
Кимарить было нельзя. И нельзя будет до тех пор, пока не откинешься волей подышать. А не спать – вредно и тяжело.
– Это не я надумал, это мне старшие рассказывали, – бубнилось через два ряда, – Берешь огрызок сосиски и аккуратненько тушью на нем мозоли и морщинки малюешь. Ноготь тоже можно намалевать, но кайфнее будет со спичечного коробка бумажку содрать и прилепить, будто ноготь уже синий...
Он умудрялся барахтаться на поверхности. Плавать в зыбкой слизи между сном и явью. И каждый звук, будь то шевеление кого-то на шконках или всхрап, не говоря уж о погрюкиваниях, позвякиваниях, ходьбе, он сразу же выцарапывался из мути.
Изредка, выходя из дремы, вращал челюстью, оглядывал камеру. Вечный, никогда здесь не отрубаемый, свет солью грыз замаявшиеся глаза. В хате стоит шепчущая тишина, будто саранча посевы грызет – шелестят разговоры бодрствующей смены. Большинство из тех, чей черед занять спальные места настанет под утро, все ж таки исхитрялись отключиться: сидя на краешке шконки или на полу. Некоторые запрокинулись в проходе, постелив на линолеум мятые шмотки. Ночь брала свое.
– ...И когда твой палец из огрызка сосиски уже, как натуральный, – продолжалось бубнение через два ряда, – Подбрасываешь кому-то в баланду. А совсем подфартит, в момент шмона тишком подкладываешь на видное место. Вертухаи – народ нервный...
В черепе устало, не в первый раз перещупывались расклады. А почему киллер должен подсесть? Он может уже сидеть. Кстати, могут зарядить чуть
– Эй, Шрам, ты ж не спишь? – прошептал со своего места Панас.
– Ну?
– Слышь, я чего тебе пару часов назад сказать хотел, да ты не дал – тот, которому ты палец сломал, кликуха Гайдук, вернулся с забинтованной лапой. Пристроился рядом с Боксером.
– Ну и что?
– Гайдук чумовой. Он же с югов, молдованин. Ходку за спиной имеет, сидел за гоп-стоп, мнит себя вором, хотя сявка полная. Короче, может отважиться на вылазку. Одна-то рука у него работает еще.
– Чихал. Полезет – перешибу ногу и проколупаю голову. У тебя все?
– Нет, не все. Я тебе еще кое-чего хочу сказать. Ты отсюда свалишь вскорости, а узнать должен. Да только потише надо.
«Так-то бы оно разговором развлечься и в жилу, да сдается, от Панасовых бесед еще шустрее в сон потянет», – подумал Сергей. Но тем не менее кивнул. Панас придвинулся, толкнув на Сергея волну теплого камерного смрада. Захрипел прямо в ухо и от скрежета его туберкулезных легких Шрама передернуло.
– Короче, крытка эта, она и не черная и не красная. Потому как СИЗО, а не зона, и химичить тут удобней.
– Ты чего, Панас, ликбез мне устраиваешь?
– Погоди, Шрам, – в сипе Панаса зазвучала сталь. Вышло – не сказал, а приказал.
«Ого, – подумалось Сергею, – а мы и не такие уж мертвые». Панас лежал, приподнявшись на локтях, нервно катал пальцами бумажный шарик. Похоже было, что бывший солагерник Шрама до конца дня взвешивал-прикидывал, набирался смелости и наконец решился засветить нечто, на его взгляд, важное. Ну, послушаем.
– Помнишь такого Клима Сибирского? Он здесь в «Углах» загнулся месяц тому назад.
– Да, в курсах. От сердца, кажись.
– То-то и дело, что «кажись». Думаю, замочили Клима. Втихую сподлянидли, без сходняка и разбора. Сбеспредельничали, короче.
– Откуда звон? – «Призраки Панасу по углам мерещаться. С крышей раздружился», – поставил диагноз Сергей. Жить в парной бане не сахарно. Вон – повернешься, пошевелишь граблей, и пот начинает сочиться как березовый сок из березы. А какой пот на мозги натек у Панаса за полгода?!
– А ты знаешь реальную историю сигарет «Кент»? – бубнил через два ряда уже второй голос, – Был в законе такой Витя Маляев годах эдак в пятидесятых. Под Владиком однажды чалился. А сам родом из тех краев, и захотелось ему красивую жизнь хоть одним глазком посмотреть. И вот скипнул он с зоны, только лыжи наладил не в европейскую часть нашей необъятной родины, а на Аляску...
– И кто, по-твоему, на самого Клима поднялся? – смачно зевнул Шрам. – И, главое, за что?
Можно, конечно, было добавить, что уж на кого-кого, а на Клима в своем уме никто бы руку не поднял. Клима Сибирского признавали все деловые от Дальнего Востока до северных краев, как кубинские коммунисты Карла Маркса. Считалось почетным добиться приглашения Клима разбирать по понятиям спорящие стороны. Таких уважаемых «закоников» в стране осталось после смерти Сибирского человека два, не более.