Крестоносцы
Шрифт:
— Невелика беда, — сказал старый рыцарь, — она либо с голоду подохнет в лесу, либо мужики найдут её и отдуют, коли раньше волки не съедят. Жаль только, что ушла она от кары в Спыхове.
Збышко тоже пожалел, что ушла она от кары, но к вести отнесся спокойно. Не стал он противиться и отъезду чеха с Зигфридом; всё, что прямо не касалось Дануси, было ему сейчас безразлично.
— Завтра, — заговорил он тут же о ней, — я посажу её к себе на коня, и мы поедем.
— Как она там? Спит? — спросил Мацько.
— Порой постанывает, не знаю, сквозь сон или наяву, а входить не хочу, боюсь, как бы не испугалась.
Разговор
— О, и вы, ваша милость, на ногах? Ну, мне пора! Кони готовы, и старый черт привязан к седлу. Скоро рассвет, нынче ночи коротки. Оставайтесь с Богом, пан Мацько и пан Збышко!
— С Богом! Будь здоров!
Но Глава отвел ещё Мацька в сторону и сказал ему:
— Очень хочу я попросить ещё вас, коли что случится… ну, несчастье, что ли… немедля шлите гонца в Спыхов. А коли мы уже выедем, пусть скачет вдогонку!
— Ладно, — сказал Мацько. — Я тебе тоже забыл сказать, ты Ягенку в Плоцк вези, понимаешь! Сходи к епископу и скажи ему, кто она, скажи, крестница, мол, аббата, духовная, мол, у вас, да попроси епископа взять Ягенку под свое покровительство, об этом тоже сказано в духовной.
— А если епископ велит нам оставаться в Плоцке?
— Слушайся его во всём и сделай так, как он посоветует.
— Ладно, ваша милость. С Богом!
— С Богом!
XXIV
Узнав на другой день о бегстве послушницы, рыцарь Арнольд улыбнулся в усы, но сказал, как и Мацько, что её либо волки съедят, либо убьют литвины. Это было весьма вероятно, так как местные жители, литвины по происхождению, ненавидели орден и всё, что было связано с ним. Часть мужиков бежала к Скирвойлу, остальные взбунтовались и, перебив немцев, скрылись с семьями и пожитками в недоступных лесных дебрях. Послушницу искали и на другой день, правда не очень усердно; Мацько и Збышко, озабоченные другими делами, не отдали приказа обшарить кругом лес, и поиски оказались безуспешными. Оба рыцаря торопились в Мазовию, рассчитывая отправиться в путь с восходом солнца; однако уехать им не удалось, так как Дануська под утро уснула глубоким сном, и Збышко не позволил будить её. Он слышал, как ночью Дануська стонала, понял, что она не спит, и теперь возлагал на этот сон большие надежды. Дважды прокрадывался он в избушку и при свете, проникавшем сквозь щели между бревнами, дважды видел её закрытые глаза, полуоткрытые губы и яркий румянец на щеках, какой пылает обычно у крепко спящих детей. Сердце его таяло от нежности, и, обращаясь к возлюбленной, он говорил ей: «Дай тебе Бог отдохнуть и поправиться, цветик ты мой милый!» А потом он ещё говорил ей: «Конец теперь твоим бедам конец слезам, даст Бог, жизнь твоя потечет теперь счастливо, как река полноводная!» Человек с открытой и доброй душой, он вознесся в мыслях к Богу, вопрошая себя, чем отблагодарить его, чем ему отплатить, что какому костёлу пожертвовать — зерном ли, скотом ли, воском ли или иными дарами, угодными Богу. Он бы тут же дал обет и подробно перечислил бы всё, что пожертвует, но решил подождать, — не зная, в каком состоянии проснется Дануся и вернется ли к ней память, он ещё не был уверен, будет ли за что благодарить Бога.
Хоть Мацько и понимал, что они будут в полной безопасности только во владениях князя Януша, однако тоже думал, что не следует будить Данусю,
Однако миновал полдень, а Дануся всё ещё не просыпалась; дядя и племянник стали тогда беспокоиться. Збышко всё время заглядывал в щели и в дверь избушки, а после полудня в третий раз вошел к Данусе и присел на пенек, который послушница накануне вечером притащила к постели, чтобы переодеть на нём Данусю.
Присел он и вперил в Данусю взор, но она не открыла глаз. Только спустя некоторое время губы её дрогнули, и она прошептала так, словно видела сквозь сомкнутые веки:
— Збышко…
В одно мгновение он упал перед ней на колени, схватил её исхудалые руки и, в восторге целуя их, заговорил прерывистым голосом:
— Слава Богу! Дануська! Ты узнала меня!
Его голос разбудил её совсем, она открыла глаза, села на постели и повторила:
— Збышко…
И заморгала глазами, удивленно озираясь кругом.
— Ты уже не в неволе! — говорил Збышко. — Я вырвал тебя у них, и мы едем в Спыхов!
Она высвободила из его рук свои ручки и сказала:
— Это всё потому, что батюшка не благословил нас. Где княгиня?
— Проснись же, ягодка моя! Княгиня далеко, а мы отбили тебя у немцев.
Словно не слыша его и как будто что-то припоминая, она проговорила:
— Лютню они отняли у меня, об стенку разбили!
— Господи милостивый! — воскликнул Збышко.
Только теперь он заметил, что глаза у нее блуждают и горят, а щеки пылают. В ту же минуту у него мелькнула мысль, что она, может, тяжело больна и дважды назвала его имя только потому, что он примерещился ей в бреду.
Он содрогнулся от ужаса, и на лбу у него выступил холодный пот.
— Дануська! — воскликнул он. — Ты видишь меня, понимаешь?
А она попросила покорно:
— Пить!.. Воды!..
— Боже милостивый!
И он выбежал из избушки. В дверях он столкнулся со старым Мацьком, который решил посмотреть, что с Данусей, и, бросив дяде на ходу одно слово: «Воды!» — помчался к ручью, протекавшему поблизости среди лесных зарослей и мхов.
Через минуту он вернулся с полным кувшином и подал его Данусе, которая стала жадно пить воду. Мацько ещё раньше вошел в хату и, взглянув на больную, помрачнел.
— У нее горячка? — спросил он.
— Да! — простонал Збышко.
— Она понимает, что ты говоришь?
— Нет.
Старый рыцарь нахмурил брови и почесал в затылке.
— Что же делать?
— Не знаю.
— Остается одно… — начал Мацько.
Но Дануся прервала его. Она кончила пить и, устремив на него свои широко открытые от жара глаза, сказала:
— И перед вами я ни в чем не провинилась. Сжальтесь надо мной!
— Я жалею тебя, дитя мое, и хочу тебе только добра, — с волнением ответил старый рыцарь.
Затем он обратился к Збышку:
— Послушай! Оставлять её тут ни к чему. Обдует её ветерком, солнышком пригреет, так, может, ей станет лучше. Не теряй, парень, головы, клади её на те самые носилки, на которых её везли, либо сажай в седло, и в путь! Понял?
С этими словами он вышел из избушки, чтобы отдать последние распоряжения, поднял глаза и стал вдруг как вкопанный.
Сильный пеший отряд, вооруженный копьями и бердышами, с четырех сторон стеной окружал избушку, смолокурные кучи и поляну.