Крестоносцы. Том 2
Шрифт:
— Написал я его духовную, — сказал ксендз, — в ту ночь, когда уехал он в Щитно, — не надеялся он домой вернуться.
— Почему же вы мне ничего не сказали?
— Не мог я сказать, он мне на исповеди признался, что хочет сделать. Вечная ему память, упокой, господи, его душу…
— Не молитесь вы за упокой души его, он еще жив. Я знаю это от крестоносца Ротгера, с которым я бился при дворе князя. Между нами был суд божий, и я убил его.
— Так и подавно не воротится Юранд… Одна только надежда… на бога!..
— Я еду с этим рыцарем, чтобы вырвать его
— Не знаешь ты, видно, рук крестоносцев; а уж я-то их знаю — пятнадцать лет прослужил я ксендзом в их краю, покуда Юранд не приютил меня в Спыхове. Один бог может спасти Юранда.
— И может помочь нам.
— Аминь!
Затем ксендз развернул духовную и стал ее читать. Все свои земли и все достояние Юранд завещал Данусе и ее детям, а если она умрет без потомства, то ее мужу Збышку из Богданца. В конце духовной он поручал опеке князя исполнение своей последней воли: «Буде что не по закону, дабы князь своей властью рассудил». Эта приписка была сделана потому, что ксендз Калеб знал только каноническое право, а сам Юранд, вечно занятый войной, был знаком только с правом рыцарским. Прочитав духовную Збышку, ксендз прочел ее и начальникам спыховской стражи, которые тут же признали молодого рыцаря своим господином и дали присягу повиноваться ему.
Начальники думали, что Збышко тотчас поведет их на выручку старого господина, ибо в груди их бились суровые сердца и они жаждали битвы, да и к Юранду были привязаны. Опечалились они, когда узнали, что им придется остаться дома и что один только молодой господин с горсточкой слуг отправится в Мальборк не затем, чтобы воевать, а затем, чтобы челом бить на комтуров. Разделял с ними печаль чех Гловач, хоть и рад он был, что так умножились богатства Збышка.
— Эх, — сказал он, — кто бы порадовался, так это старый пан из Богданца! Уж он бы завел тут порядок! Что Богданец по сравнению с таким имением!
А на Збышка напала вдруг такая тоска по дяде, какая часто нападала на него в трудную минуту жизни, и, повернувшись к оруженосцу, он сказал ему не раздумывая:
— Чем сидеть тут попусту, поезжай-ка в Богданец, письмо отвезешь.
— Уж коли нельзя мне ехать с вашей милостью, так лучше я туда поскачу, — обрадовался оруженосец.
— Зови сюда ксендза Калеба, пусть напишет хорошенько обо всем, что тут было, а дяде письмо прочтет кшесненский ксендз, а нет, так аббат, коли он в Згожелицах.
При этих словах он смял рукою свой молодой ус и прибавил, как бы про себя:
— Да, аббат!..
И тотчас представилась ему Ягенка, синеокая, темноволосая, пригожая, как лань, со слезами на глазах. Как-то не по себе ему стало, потер он рукою лоб, но про себя молвил:
«Тосковать будешь ты, девушка, да не горше тебе будет, чем мне».
Тем временем пришел ксендз Калеб и сел писать письмо. Збышко все подробно описал с той самой минуты, как приехал в лесной дом. Ничего он не утаил, зная, что старый Мацько во всем разберется и будет доволен. Не сравнять Богданец со Спыховом, богатым и обширным владением, а Збышко знал, что Мацько всегда был очень лаком до богатства.
Когда
— А может, ты с дядей сюда воротишься, очень я был бы этому рад.
Но лицо у чеха было озабоченное, он мялся, переступал с ноги на ногу и не уходил.
— Ты что? — спросил наконец молодой рыцарь. — Хочешь еще что-то сказать? Так говори.
— Я хочу, ваша милость… Я хочу еще спросить, что мне там людям рассказывать?
— Каким людям?
— Ну, не в Богданце, а по соседству, они ведь тоже захотят обо все узнать.
Збышко, который решил уже ни с чем от него не таиться, бросил на чеха быстрый взгляд и сказал:
— Да не о людях ты говоришь, а об Ягенке из Згожелиц.
Чех на мгновение вспыхнул и ответил, бледнея:
— О ней, милостивый пан.
— А почем ты знаешь, может, она уже вышла за Чтана из Рогова или за Вилька из Бжозовой?
— Ни за кого она там не вышла, — решительно возразил оруженосец.
— Аббат мог ей приказать.
— Не она аббата слушается, а он ее.
— Так чего же ты хочешь? Говори ей правду, как и всем.
Чех поклонился и вышел рассерженный.
«Дай-то бог, — говорил он про себя, думая о Збышке, — чтоб она тебя забыла, дай-то бог, чтоб получше нашла. А коли не забыла, то скажу я ей, что женился ты, да нет у тебя жены, и что, даст бог, овдовеешь раньше, чем ступишь с женой на порог опочивальни».
Очень привязан был оруженосец к Збышку, очень жалел он Данусю, но никого так не любил, как Ягенку, и с той поры как узнал перед поединком в Цеханове, что Збышко женился, сердце его жгли обида и боль.
— Даст бог, овдовеешь! — повторил он еще раз.
Но вскоре в голову ему пришли, видно, иные, более сладкие мысли, потому что, идя к лошадям, он говорил:
— Слава богу, хоть к ногам ее упаду.
А Збышко меж тем рвался в путь, словно снедаемый лихорадкой; ничем другим он не мог заняться и терзался, думая без конца про Данусю и Юранда. Однако надо было хоть на одну ночь остаться в Спыхове, чтобы дать отдохнуть господину де Лоршу и приготовиться в такой дальний путь. Да и сам Збышко был безмерно утомлен и от поединка, и от целодневного ожидания на ристалище, и от дороги, и от бессонницы, и от огорчений. Когда спустилась глухая ночь, он бросился на жесткое ложе Юранда в надежде, что сон хоть ненадолго смежит ему глаза. Но не успел он уснуть, как к нему постучался Сандерус.
— Вы спасли меня, господин, от смерти, — сказал он с поклоном, — и так хорошо было мне с вами, как давно уж ни с кем не бывало. Бог дал вам сейчас большие владения, вы стали богаче, да и спыховская казна не пуста. Дайте мне мешочек денег, поеду я в Пруссию от замка к замку и, хоть не очень там для меня безопасно, может, вам и услужу.
Збышко, который в первую минуту хотел вышвырнуть его вон из горницы, призадумался; через минуту он достал из стоявшей около постели дорожной сумы порядочный мешок денег, бросил Сандерусу и сказал: