Крестом и булатом. Вторжение
Шрифт:
Лишь на следующий день после аварии объявили тревогу и поставили в известность спасательные службы. К тому времени оставшиеся в живых двадцать восемь моряков «Мценска» уже из последних сил стучали в борт. При температуре заливающей отсеки воды в два градуса и давлении в десять атмосфер у человека есть шанс продержаться не более суток. По крайней мере, так написано в учебниках. А адмиралам был опасен даже один единственный выживший свидетель, могущий рассказать, что же случилось на самом деле. У капитана аварийной подлодки была как минимум минута, чтобы объявить по громкой связи причину затопления и подать команду к началу борьбы
За шестьдесят секунд можно многое сказать...
По истечении семидесяти двух часов с момента аварии опасений у командования флота поубавилось. «Адмирал Молотобойцев» зашел в Североморск, сгрузил на берег большинство штабных офицеров и вернулся в район катастрофы. Зотов и Яцык перебрались на тяжелый крейсер «Петр Великий» и возглавили обреченную на неудачу спасательную операцию, не забывая при этом поддерживать миф об оставшихся в живых подводниках, подаче на субмарину «воздуха, пищи и горючего» и оттягивая время объявления о провале работ по стыковке с кормовым люком подлодки. Главным в первые дни после катастрофы было продемонстрировать обществу свои «активность» и желание всеми силами спасти запертых в стальном гробу моряков.
У адмиралов это получилось.
А без помощи тяжелых водолазов подводные снаряды только бились о корпус затонувшей субмарины без малейшего шанса на стыковку с комингс площадкой, поврежденной форштевнем авианосца.
– С «Молотобойцевым» надо что то придумать, – Зотов сжал кулаки. – В сухой док его нельзя заводить. Вмиг расшифруют... Работягам и инженерам рот не заткнешь.
– Верно, – согласился начальник штаба Северного флота.
– Что думаешь?
– Несколько месяцев он и так походит. А потом его надо будет посадить на камни. Во время боевого дежурства. Тогда о «чэ пэ» можно в прессу не сообщать. Сам понимаешь... Выговорешник капитану вкатим – и все дела.
– Капитану нельзя...
– Можно, – жестко отреагировал Яцык. – Устроим преследование подлодки НАТО, нагло нарушившей наши границы, проведем крупномасштабную операцию, полфлота выведем в море, подключим авиацию... А выговор погасим на следующий день. За проявленное мужество.
– Думаешь, пройдет?
– Обязательно. Главком раздувать не будет. А Президент в этих делах вообще не рубит. Историю с миной съел и не поморщился...
– Остаются родственники.
– Сыграем в благородство, – цинично выдал вице адмирал. – Подадим рапорта об отставке, извинимся перед телекамерами. Народ у нас отходчивый, долго зла держать не будет...
Зотов поежился. Подавать рапорт ему не хотелось.
А вдруг удовлетворят просьбу?
И что тогда?
Пенсия?
Яцык заметил нервное передергивание плеч адмирала, сжатый до побелевших суставов кулак и усмехнулся про себя.
«Боится комфлота. Не хочет терять тепленькое местечко... Угробил свою же лодку, утопил больше сотни подчиненных, а теперь ищет выход из ситуации, – на лице вице адмирала не дрогнул ни один мускул, хотя ему очень хотелось язвительно улыбнуться. – Причем с наименьшими потерями для собственного имиджа „опытного флотоводца»... Не выйдет. За все надо платить..."
Себя в качестве соучастника преступления начальник штаба даже не рассматривал. Хотя именно его ведомство подготовило документы на дислокацию кораблей и именно по его вине торпедные стрельбы проводились не с расстояния в три мили, а с пяти кабельтовых.
– С Самохваловым договоримся, – успокоил Поповского
Главком ВМФ Владимир Самохвалов находился в сложных отношениях с командующими флотами и их начальниками штабов. Сам напрямую он не мог подсасываться к финансированию военно морских сил. Потому его личное благосостояние зависело от своих людей на нижестоящих ступенях пирамиды командования ВМФ. Взамен он обеспечивал прикрытие мелких и крупных нарушений и строго следил за тем, чтобы ненужная или опасная информация не доходила до министра обороны и далее до Президента.
О прессе ни Зотов, ни Яцык даже не подумали.
Привыкли к тому, что гриф секретности надежно прикрывает их от любого независимого расследования.
Влад помог жене хозяина дома убрать со стола посуду, вежливо поблагодарил за сытный обед и выбрался на веранду, чтобы выкурить тонкую ароматную сигару.
У крыльца ошивался задумчивый Вася Славин.
– Ты почему не отдыхаешь? – доброжелательно поинтересовался биолог.
– Да вопрос есть...
– Давай, присаживайся, – Рокотов хлопнул ладонью по лавке рядом с собой. – У нас ведь демократия. Пришел, видишь, я курю – садись, закуривай, – полкило жареного мяса настроили биолога на философский лад. – Видишь, я чай пью – садись и ты чай пить. Пришел, а я борщ ем – садись рядом, закуривай...
Пару секунд Василий обдумывал тираду командира, потом рассмеялся.
– Я не за борщом пришел...
– Это я уже понял, – биолог подвинул к Славину графин с морсом. – Тем более что борща уже нет. Прими стаканчик.
– Спасибо, – молодой казак набулькал себе розовой жидкости. – Слушай, Влад, я по поводу рукопашного боя хотел спросить... Вот ты давеча во дворе и доски крушил, и арбуз кулаком пробивал. А нас чего то не учишь...
– И что?
– Так показал бы что нибудь...
– Зачем? – Рокотов пожал плечами. – У нас для этих целей огнестрельное оружие имеется. Я ж уже Леше отвечал.
– Интересно все таки, – не согласился Василий. – А то мы тут всё по самоучителям пытались тренироваться, но что то не особенно выходит.
– По самоучителям трудно, – кивнул Влад. – Практически нереально, я бы так сказал... Какой, кстати, самоучитель?
– По тай квон до. Переводной, с английского...
– Кто переводил?
– Не знаю. Разве это важно?
– Естественно, – биолог почесал переносицу. – История на эту тему [15] . Экзамен по литературному переводу. Студенту дают перевести на английский фразу: «Эх, лапти мои, четыре оборки, хочу – дома заночую, хочу – у Егорки». Нормально?
15
Реальный случай, произошедший на филологическом факультете Ленинградского университета в 1984 году.
– Нормально, – хмыкнул Славин.
– Студент благополучно справился, получил запись в зачетку и убыл. А преподаватель решил эту же фразу дать на перевод следующему экзаменуемому. Но уже не с русского на английский, а наоборот. Причем перевести следовало в стихотворной форме. И, знаешь, что получилось?
– Нет...
Рокотов немного помолчал и принялся декламировать:
– Блистают туфли нестерпимо лаком,
Мне некуда бежать. Всё решено.
Мне нынче мирный сон уже не лаком,