Крёстный тесть
Шрифт:
Июнь 2006 года. Астана. Президент собирает неофициальное совещание. Срочно приезжаем я и Дарига. На первом этаже Дворца Президента «Ак — Орда» уже ждут руководитель администрации Джаксыбеков и его заместитель по пропаганде и идеологии Ашимбаев.
Президент заметно нервничает. Время вообще было очень нервное — начинался суд по убийству Сарсенбаева. Вернее сказать, разыгрывался судебный спектакль. За казахскую аудиторию президент особенно не волновался, был уверен, что она все проглотит, а если и не проглотит — ничего страшного. Но международная реакция его все–таки беспокоила. Как потом выяснилось, впрочем, беспокоиться было не о чем. Международная общественность
А помогло «покаянное письмо» заказчика Утембаева президенту Назарбаеву, которое последний зачитал в Парламенте, когда в очередной раз снимал с должности проштрафившегося Абыкаева.
Был у президента еще один повод пусть и не для беспокойства, но все–таки для определенной неловкости. Он только что ликвидировал партию Асар. Это было детище Дариги, она создавала ее не жалея ни собственных сил, ни наших средств. Она искренне считала, что помогает отцу, создавая пропрезидентскую, правда, альтернативную «Нур — Отану» — партии аппаратчиков и карьеристов — партийную силу. Отец же считал по–другому. Любая несанкционированная им политическая активность в стране всегда воспринималась президентом как подкоп под его монопольную позицию. Партия «Асар», естественно, не стала исключением из общего правила. Подозревая всех, отец не сделал исключения и для дочери. Может быть, он думал, что за этим стою я. Не знаю, на чем это основывалось, но, вероятно, как всегда на вечном страхе потерять власть.
За несколько дней до принудительного слияния «Отана» и «Асара» в бутафорский политический гибрид под названием «Нур — Отан» юристы пришли к заключению, что слияние партий противоречит Конституции. Тем хуже для Конституции. У нас в стране один Основной закон — желание моего тестя.
На тот момент он желал избавиться от подозрительного партийного образования. Через несколько дней «Асара» не стало.
Служебная встреча проходила нервно, президент несколько раз косился в нашу сторону. Речь шла об идеологии. Идеологическими потребностями мотивировалась и ликвидация партии Дариги. Что же касается меня, то президент, конечно, понимал, что с легкой грустью по «Асару» мне помогала справиться отпавшая необходимость его финансировать.
…Странно, что всегда, когда у Назарбаева возникали проблемы с дочерью, моей бывшей женой Даригой, он почему–то все претензии высказывал исключительно в мой адрес в надежде, что я передам его недовольство Дариге. Пару раз я выслушал такие претензии, а потом резко сказал Тестю, что я не стрелочник, и чтобы он обходился в таких случаях без меня. Если есть вопросы, то пусть напрямую обсуждает их с ней. Мне такая «челночная дипломатия» ни к чему.
Но у меня была другая причина для обиды на президента. Служба в МИДе в чине первого заместителя министра мне смертельно надоела. Несколько раз я заговаривал с президентом о том, что хочу вернуться в частный бизнес, но он всякий раз пресекал эти разговоры. Видимо, хотел держать меня под присмотром на госслужбе, то есть на коротком собачьем поводке. Мои заявления об отставке, наверное, так и лежат в сейфе руководителя администрации Президента.
В итоге я придумал такой трюк. Предложил создать при правительстве агентство для пиара Казахстана за рубежом. На тот момент этим занимались все кому не лень (вернее, кто имел возможность запустить руку в долларовый фонд правительства), и результаты были часто очень далеки от ожидаемых. Министр информации Ертысбаев на рекламу страны по американскому телеканалу CNN
Я просил президента назначить меня директором этого агентства. В отличие от Ертысбаева и подобной ему публики я мог позволить себе потратить выделенные деньги на дело, а не на откаты. Думал, что это сильный аргумент. Ведь после глупой реакции нашего МИДа на появление фильма про Бората стало понятно, что родной Казахстан не готов к пиар–технологиям и совершенно новым глобальным информационным взаимодействиям.
Назарбаев обсудил идею с моим начальником, министром Токаевым и руководителем администрации Джаксыбековым. Оба заметно занервничали, поняв, что лакомый кусок PR-бюджета уплывает буквально из–под их носа, и отговорили президента. Так что у меня, как и у моей супруги, тоже был законный повод потихоньку отчалить из Астаны. Крестный тесть готовил очередную смену правительства, а мне сказал: «подожди до нового премьера, потом все решится».
Неожиданно президент обратился ко мне.
— Рахат, — сказал он, — нужно устроить зондаж общественного мнения. Подумайте там со своими ребятами … Надо возрождать ханство.
Честно говоря, я даже не особенно удивился. И раньше президент заговаривал на эту тему. «Я хан, я султан … чего тут такого … если казахи попросят … вон в Эмиратах, у всех арабов есть же». И все же просьба была неожиданной.
В августе президент вернулся снова к этому разговору. Но к этому моменту у меня уже был готов план.
Глава 38
Почему я выступал за монархию
Теперь меня часто спрашивают — что я имел в виду, когда публиковал в «Караване» статью «Казахский султанат». В ней я призывал отказаться от республиканской формы правления и ввести монархию. Я отвечаю, что имел в виду именно то, что писал. И до сих пор стою за каждое написанное слово.
Эта статья не была фарсом, она была приглашением к серьезной дискуссии — к ней мало кто оказался готов, но это уже другой вопрос. Я же считаю, что предлагал оптимальный сценарий, как нам выбраться из застойной ситуации с наименьшими потерями.
Я вижу эту ситуацию таким образом: в Казахстане уже реально построена и функционирует монархическая система. Она прикрыта демократическим фасадом, обращенным на Запад, но в реалиях за этой вывеской осуществляется ничем не ограниченное авторитарное правление одного человека.
Мы называемся республикой, на бумаге у нас есть двухпалатный парламент, состоящий из одной партии, и независимый суд, и даже свободная пресса — но все мы прекрасно знаем, что у нас нет ничего из этого списка. И никакая мы не республика, конечно.
Такое положение вещей полностью устраивает нашего некоронованного короля. В своей стране он абсолютный монарх, а за рубежом считается президентом республики. В мире у него тот же статус, что у Николя Саркози, например.
У венесуэльского президента Уго Чавеса дела с фасадом обстоят хуже, и он считается диктатором. При этом, когда Чавеса посещает идея стать пожизненным президентом, он устраивает настоящий референдум, — и проигрывает. Народ Венесуэлы решил, что не хочет видеть своего популярного лидера десятилетия подряд, и Чавес согласился с народной волей. Сравните с нашей историей: мы получаем бессрочного правителя безо всякого референдума, единодушным решением полностью подконтрольных депутатов.