Креститель

Прозоров Александр Дмитриевич

Теперь стало понятно, что рельсы идут от крепости вниз по реке. Волок. Судовой волок мимо порогов. Интересно, ладьи так тащат или на тележки какие кладут? Пожалуй, все-таки на тележках — тонкие доски корабельного днища на такую дорогу не рассчитаны. Да и с колеей проще. Корабли бывают разные. Поди угадай ширину? А на тележку можно любое приспособить — и дальше только кати.

— А что, боярин, — окликнул Олег Радула. — Может, дальше на ладье поплыть? Заведем лошадей, да и будем на сене валяться, пока река сама к Киеву привезет.

— Коней не всякий

купец возьмет, — перелез обратно через рельсы богатырь. — Морока. Корми их, убирай. Воняют, падают. Опять же, по тракту быстрей обернемся. Отсель к Рогачеву по прямой, там вдоль берега до Черниговского княжества, перед Припятью самолетом на Любек и через день в Киеве покажемся.

— Как? — Середину показалось, что он ослышался.

— Ну, через два, — поправился боярин. — Тут пятьсот верст всего осталось. Ден за семь-десять доберемся.

— Самолетом?

— А как иначе через Днепр-то? Тем паче — с лошадьми.

— Пожалуй, ты прав, — усмехнулся своим мыслям Середин. — С лошадьми без самолета никак…

Перекусив в какой-то корчме, не имеющей ни конюшни, ни комнат для постояльцев, путники неспешной походной рысью двинулись дальше, обгоняя величественно следующие по реке крутобортные красные ладьи, что несли громадные прямые паруса с вписанным в круг красным же крестом — символом солнца, — и тощие вытянутые ушкуи с кожаными бортами и многочисленными прорезями для весел.

Дорога петляла между холмами, то стелясь вдоль самой воды, то отворачивая в бескрайние поля, засеянные где хлебом, где высоченной, в полтора роста, коноплей, где всякого рода корнеплодами. Лесов попадалось мало, да и те скорее напоминали рощицы, зачастую просвечивая насквозь, несмотря на листву.

— Гляньте, Никита, похоже, сына женил! — вытянул руку вправо богатырь. — Никита, сотник наш, кожемякин сын.

— И почему ты так решил? — поинтересовался Олег, не увидевший ничего, кроме поросшего зеленой травой поля.

— Дык, рощи-то нет тополиной! — пояснил боярин. — Не ведаю, як у вас, новгородских, а мы, как сын рождается, рощу тополиную сажаем. Деревцев на полтораста, али более. Отрок растет — и тополя подымаются. Как годков двадцать исполнится, они уж сажен по десять-пятнадцать вымахивают. А жену себе выберет — мы тополя-то валим все и дом молодым рубим…

— Люди добрые, — неожиданно пересек дорогу какой-то старик, — сделайте дело доброе, подайте неимущему хлеба краюху. Внучек малых князь Перуну своему злобному на корм отдал, дети в Хазарин головушки сложили. Некому…

— Как это детей Перуну отдал? — не понял боярин. — Кто посмел? Что за князь, как волхв допустил такое?

— То киевский Владимир-князь своевольничает, кровушкой человеческой бога своего поит…

— Ты лжешь!!! — схватившись за палицу, дал шпоры коню богатырь, и Середин еле успел перегородить ему дорогу:

— Стой, боярин! Мало ли чего старику мерещится? Доживи до его годов — может, и сам птицу Сирин по вечерам крошками кормить станешь. Не гневись, боярин Радул, грешно на юродивого

обижаться. А ты, — обернулся к нежданному попрошайке ведун, — ступай отсюда.

Крест на руке резко пульсировал огнем, давая знать, что со встречным прохожим, не всё так просто.

— Базан, дай старику полть петушиную, — распорядилась Пребрана. — А ты поешь да домой ступай, отец. Может, у тебя там дети от Перуна возвернулись, беспокоятся.

— Спасибо, спасибо тебе, боярыня, — повернулся к ней старик, схватился за стремя и поцеловал ногу. — Да будут милостивы к тебе боги, да продлит Сварог твои годы, да пошлет тебе Макошь серебро и злато, да пришлет тебе Дидилия мужа хорошего, а Лада сделает сладкой твою жизнь…

— Держи, старик, — вынул из чересседельной сумки угощение холоп и передал нищему.

— Благодарствую вам, люди добрые… — Схватив половину соленой курицы, старик отбежал от путников. — Спокойной вам дороги. А как мимо дуба обгорелого проедете, направо не поворачивайте. Там у ручья место для ночлега недоброе, там шаман лежит неведомый, из-за Булгарии нечестивой приехавший. Вы там костров не жгите, спать не ложитесь, жертвы не оставляйте.

— Спасибо на добром слове. — Потирая запястье, Олег направил гнедую к прохожему, внимательно оглядывая незнакомца. То ли колдун, то ли волхв, святой человек — поди разбери. Может, просто юродивый чьими-то магическими стараниями. Для освященного в Князь-Владимирском соборе крестика всякое колдовство, что не от церкви, враждебным кажется. Однако не рубить же его за это на дороге среди бела дня?

Середин повернул лошадь и пустился догонять спутников. Возле Пребраны натянул поводья, наклонился, осмотрев стремя и колено, которых касался странный нищий. Вроде, никаких покладов, ничего не добавлено. Правда, прикосновение старика крестик ощущал слабым теплом. Может, успел как-то наговорить, пометить?

Девушка нервно хихикнула, и ведун, выпрямившись, отъехал в сторону.

— Ты чего, боярин?

— Ничего, — покачал головой Середин. — Просто не понравился мне этот безумец. Надо бы вечером наговор от порчи сделать.

Пожалуй, это был лучший выход. Ведь ногу у девушки не отрежешь, это не конский хвост. И штаны снять тоже не потребуешь — надо же и приличия некие соблюдать!

— Мыслишь, колдун это черный был? — встрепенулся боярин. — То-то он хулу на великого князя нес! Надо было повязать его, да к князю для расспроса отвезть.

— Думаешь, охота князю со всяким нищим ругателем беседовать? — поинтересовался Середин.

— Некогда ему, батюшке, — со вздохом согласился богатырь. — Оттого и отпустил я безумца.

— Интересно, а что за племена за Булгарией живут? — спросила Пребрана. — Это ведь так далеко… Федосий, сказочник мамин, говаривал, псы там о двух головах бегают — одна мяукает и мышей ловит, другая по ночам дом сторожит. И змеи там на ногах ходят. А зубов у них нет, и они себе каменные вставляют, из самоцветов драгоценных. Коли кто такую змею убьет, враз богатым боярином становится.