Крест командора
Шрифт:
– Этих-то дней нам теперь и не хватает, чтобы при доброй погоде домой возвратиться!
– Ничего, ваше высокоблагородие, дойдем! – бодрился Елагин.
Чириков благодарно улыбнулся. Сам понимал: надо дойти. Не только чтоб привезти карту открытых земель, но и побеспокоиться о спасении тех, кто остался на американском берегу…
Восьмого октября, когда прошли все ожидаемые сроки, наконец увидели Камчатку.
«В семь часов пополудни увидели землю, горы высокие, покрыты все снегом и по мнению места оных гор надлежит быть берегу от Авачи на норд, но
Он ещё не верил, что самое страшное позади. И только когда к вечеру следующего дня открылся взгляду горбатый мыс Вауа, затрепетал огонек знакомого маяка, штурман перекрестился: всё верно, дошли!
И всё же ещё одну ночь им пришлось провести в открытом море.
Ветер дул встречный и мешал зайти в гавань. Паруса у «Святого Павла» в прошлую бурю были изорваны в клочья, корабль стал почти неуправляем. Недоставало, пройдя такой путь, наскочить на рифы у родного берега…
Только в девятом часу пополудни 10 октября 1741 года пакетбот вошел в Авачинскую бухту.
Елагин дрогнувшим голосом доложил Чирикову:
– Мы – дома, Алексей Ильич!
Дёсны у Чирикова страшно распухли и кровоточили. Он прикрыл глаза в знак того, что слышит Елагина. С трудом приподнял руку, поманил штурмана, долго вглядывался ему в лицо. Елагин исхудал до неузнаваемости, щёки ввалились, кожа сморщилась, как у старика. Шея тонкая, цыплячья, но глаза глядят молодо, губы твердо сжаты.
– Флагман здесь? – еле слышно спросил Чириков.
– Нет, Алексей Ильич, «Святого Петра» в заливе не наблюдаю…
– Сколько воды на борту? – поинтересовался Чириков, будто всё ещё в открытом море.
– Две бочки осталось, Алексей Ильич. И те с пойлом, что выпарили из морской воды…
Елагин понял и принял тревогу капитана – без свежей воды они в один день перемрут!
– Прикажи, Ваня, поскорей свозить людей на берег… Не приведи Господь, испустят дух, родную землю не увидев…
Елагин кивнул, хотя выполнить приказ не мог – лодки-то все потеряли, да и приказывать было некому. Пятнадцать служителей вместе с Дементьевым остались на Аляске. Шестеро моряков на обратном пути навсегда покинули сей мир. Не дожили до возвращения в гавань, буквально накануне скончались лейтенанты Плаутин и Чихачев. Уже нынче утром, не придя в здравое сознание, как был пьяным, преставился астроном Делакроер. В трюме недвижимыми лежат более трёх десятков морских служителей, измученных цингой…
Кроме Елагина, вот уже несколько суток подряд, выбиваясь из сил, несут вахту не более десяти человек.
– Не извольте беспокоиться, всё сделаем, как надо, – сказал Елагин, и вдруг испугался, что самого-то капитана живым до берега не доставит: так плачевно, отчаянно выглядел сейчас Алексей Ильич.
Чириков сказал тихо:
– Благодарю вас за службу, флота лейтенант Елагин!
«Бредит, должно быть! Какой лейтенант? Я же не линейный офицер…» – подумал штурман.
– Властью, данной мне, как капитану корабля, произвожу вас в лейтенанты… – силы покинули Чирикова.
Елагин поднялся, приложил руку к треуголке и вышел.
Собрав оставшихся матросов, он первым принялся за работу.
Навалившись по трое на вымбовки – рычаги для вращения брашпилей, сумели положить дагликс-якорь с кормы и якорь с носу. Рискуя сорваться вниз, полезли на ванты и раскаталажили пакетбот – сняли потрепанные снасти.
Только после того, как приготовили судно к зимовке, вывесили на мачту красный флаг – сигнал бедствия и стали ждать шлюпку.
Она подошла из гавани только через пару часов – мешала высокая приливная волна. Прибывший на ней прапорщик Левашов глядел на моряков как на выходцев с того света. Он подтвердил, что капитан-командор с моря не возвращался…
Остаток дня ушёл на перевозку к берегу больных – лежачих и тех, кто еле стоял на ногах. Последним, укутав его в одеяла, как младенца, доставили Чирикова.
На пристани столпились все обитатели Петропавловска. Каждый искал своего знакомого, родственника…
Когда носилки с капитаном вынесли на причал, к ним бросился какой-то человек в драном армяке, заросший густой окладистой бородой и космами до плеч. Он протиснулся к Чирикову и склонился над ним:
– Ваше высокоблагородие, дозвольте спросить, а где барин мой? Что с ним?
Чириков глядел на него, не узнавая.
– Филька я, Фирсов, их благородия флотского мастера Дементьева человек… Помните, в Охотске штурмом острожек брали?..
Чириков закрыл глаза.
– Поди прочь! Не видишь, не в себе их высокоблагородие, – оттолкнул Фильку прапорщик Левашов.
– Ба-а-арин мо-ой, ро-одненьки-ий! Где ты-ы-ы? – завыл бородач, бухнувшись на колени и обхватив кудлатую голову.
Но никто не обращал на него внимания.
Шторм ревел, неистовствовал. Пакетбот трепетал, как мышь в когтях у коршуна. Тайфун, подобно хищной птице, кружил его по океану уже второй месяц.
Жалобно стонала обшивка под натиском морских валов, хлопали и с треском рвались паруса… Градины, тяжёлые, как мушкетные пули, колотили по палубе, по людям, вцепившимся в леера. С ужасом вглядывались они в свистящую, ревущую мглу, окружающую корабль.
– Обе вахты на вахту! Все наверх! – орал Ваксель, пытаясь перекричать бурю. Отдавать эту команду было бессмысленно: все, кто мог держаться на ногах, и так были наверху. Когда судно терпит бедствие, страшно оставаться в каюте или в кубрике – потолочная переборка начинает казаться крышкой гроба.
– Надо было оставаться у берегов Америки, зимовать там! – сетовал Ваксель флотскому мастеру Хитрово. – Это Беринг виноват, что не остались мы там, не переждали время штормов…
– Теперь поздно жалеть о свершившемся, господин лейтенант! – отозвался Хитрово. – Нам остаётся молиться, чтобы мы остались живы!
– Да, вы правы: люди мрут, как мухи… Сколько у нас умерших?
– Вчера двоих в море спустили, нынче ещё троих…
– Святая Бригитта! Помоги нам! Мы плывём, как кусок мёртвого дерева…