Крест и клинок
Шрифт:
— А вы не боитесь, что Людовик и его флот могут настолько усилиться, что когда-нибудь превзойдут мальтийский орден Иоанна?
Шабрийан пожал плечами.
— Большинство рыцарей Иоанна французы. Они служат ордену и папе, но сохраняют верность Франции.
— Точно выверенный баланс.
— Так же, как у вас.
Еврей склонил голову.
— Может быть, вы желаете, чтобы я позаботился о доставке рабов в Марсель, на стоянку королевских галер?
— Да. Я попрошу вас об этом. Мне нужно, чтобы эти люди прибыли туда как можно скорее. В Марселе их освидетельствуют и распределят по французским галерам, а мне надо бы заранее выяснить, кто из них на что способен, и еще здесь отобрать лучших, чтобы ими пополнить команду моего корабля, когда я присоединюсь к флоту Людовика. Сделайте это.
—
— И еще одно, — добавил шевалье. — В своем письменном отчете вы можете указать такую, пожалуй, цену — сто тридцать скуди за голову. Французы заплатят лишку без вопросов, а я буду вам очень обязан, если вы перешлете разницу на Мальту в пользу ордена Святого Иоанна. Великий магистр Котонер нуждается в любых средствах, какие только можно добыть, для усиления фортов Валетты. Когда эта работа завершится, у рыцарей будет наилучшая гавань во всем Средиземноморье.
«Так вот что имеют в виду христиане, говоря, что надо ограбить Петра, чтобы заплатить Павлу», — подумал еврей-банкир. Шабрийан поступает согласно своей репутации фанатика, который ни перед чем не остановится, чтобы продолжить Вечную войну. Не удивительно, что его прозвали Львом Рыцарей и его галера «Святой Герасим» несет личный флаг Шабрийана с изображением пяти ран Христовых. Еврей слышал о Шабрийане много необычайного: что он совершил караванов, как называют грабительские плавания против неверных, больше, чем какой бы то ни было рыцарь — будь то из ордена Иоанна или Стефана, и что он сыграл доблестную роль в героической защите Крита от турок. Там, как говорят, мусульмане захватили его в плен и подвергли пыткам. Возможно, этим объяснялась его ненависть к мусульманам.
За всю свою жизнь Джедедайя Креспино не встречал человека, столь ревностно относящегося к вопросам веры.
— Удивительно, как же ты не утонул? — говорил Гектор Дану. — Это железное кольцо на ноге должно было утащить тебя на дно.
Дан рассмеялся.
— Каждый мискито должен быть хорошим пловцом. Берег мискито — сплошные топи и болота. В сезон дождей реки выходят из берегов, и все вокруг затоплено. Поэтому мы строим свои дома на сваях, и порой приходится добираться от дома до лодочной стоянки вплавь. А когда мы рыбачим в море, нам не страшно оказаться в воде, если каноэ — это такое выдолбленное бревно — вдруг перевернется. Каждый мискито с младенчества знает, как вернуть каноэ в правильное положение, а потом влезть в него и вычерпать воду. Так что когда галера затонула, мне ничего не стоило добраться до ближайшего обломка и оседлать его. Просидел я там совсем недолго, потом матросы с военного корабля подошли на шлюпке и подобрали меня.
— Жаль, они узнали, что ты ренегадо. Это я виноват, Дан. Я подтолкнул тебя стать мусульманином.
— Гектор! А ну-ка вспомни, разве не я первый сказал, что нам с тобой надо надеть тюрбаны? А в результате мы оба снова оказались в том же положении, из которого пытались выбраться. Но, будем надеяться, что вместе мы снова сможем найти выход.
Однако на сей раз Гектору не так-то просто было разделить надежды друга. Оба они, скованные по рукам и ногам, были посажены на одну железную цепь с третьим узником, молчаливым владельцем роскошных усов, оджаком со «Славы моря». Гектор выяснил, что этого янычара зовут Иргун. Широкоплечий, ростом более шести футов, турок редко улыбался и держался с непоколебимым спокойствием. Рядом стояли еще четверо оджаков, все они были извлечены из моря «Портлендом» и так же скованы вместе одной цепью. Они стояли у борта торгового судна, доставившего их из Ливорно, готовые сойти на берег.
— Это Марсель, вон он, гляди, — бросил Гектору какой-то матрос, когда корабль подходил к берегу. — Самый богатый порт во всей Франции. Полным-полно шлюх и кабаков. Только все это теперь не про тебя. Ты теперь собственность короля.
Гектор понятия не имел, о чем толкует матрос, потому что они лишь мельком видели человека, купившего их, торгового агента
Озираясь, Гектор обнаружил первейшие признаки процветающего города. На маленькую бухту с двух сторон смотрели прекрасные здания в пять-шесть этажей, крытые черепицей. То были публичные дома и конторы. Высокие фасады их сияли желтизной в лучах вечернего солнца. За спиной у них две мощные крепости стерегли вход в гавань, воды которой бороздила армада барок, яликов, рыбачьих лодок, тартан и прочих парусных и весельных судов, спешащих по своим делам. И на пристани тоже кипела работа. Портовые грузчики громоздили тюки и клети, перекатывали здоровенные бочки, перетаскивали огромные коричневые кувшины для хранения продуктов, ругались и мошенничали, навьючивая товары на ослов и нагружая повозки, запряженные волами. Везде шныряли бродячие собаки. То и дело спотыкаясь и приседая под тяжестью шестов с поклажей, ковыляли носильщики. И среди этого хаоса, не обращая на него внимания, толпились кучками купцы и конторские клерки, торговцы и биржевики, они обменивались новостями или заключали сделки.
— Алле! Алле! [9] — раздался голос.
Седовласый человек в кожаном жилете, который сперва поднялся на борт с какими-то бумагами, теперь приказывал узникам спуститься на берег.
С трудом сойдя по наклонным сходням — мешали цепи, — Гектор и его товарищи поплелись, волоча ноги, туда, куда указал человек в кожаном жилете, к огромному зданию, которое возвышалось в юго-восточном углу портового квартала. Стены его были выкрашены в синий цвет и украшены желтыми вензелями, в которых Гектор узнал fleur-de-lis, эмблему французского королевского дома. Другой огромный цветок желтой лилии увенчивал огромный купол, который высился за стенами. Запахи дегтя и смолы, свежего леса и нагретого металла, стук молотков и скрежет пил сказали Гектору, что они приближаются к огромному арсеналу и корабельной верфи.
9
Проходи! Проходи! ( фр.).
— Алле! Алле! — Их погонщик приказал им идти вдоль стены к берегу.
И когда они свернули за угол, взору Гектора предстало зрелище, которое он запомнил на всю жизнь. По людной улице, которая вела из центра города, двигалась колонна примерно в полсотни человек, грязных и оборванных, с длинными спутанными волосами и всклокоченными бородами. Большинство одето в отрепья, у некоторых на ногах разбитые сапоги или сабо, а остальные босы. Они двигались медленно, словно из последних сил. На всех были ошейники, и от каждого ошейника тянулась легкая цепь к центральной, более тяжелой цепи, так что вся колонна была скована в одно целое, которое колыхалось, двигаясь под траурный перезвон железа. Во главе колонны ехал верхом на гнедой лошади надсмотрщик и по обеим сторонам еще верховые, очевидно, стражники, снабженные кнутами, которыми обычно погоняют скот. Три-четыре повозки замыкали колонну, и — к изумлению Гектора — несколько женщин с безнадежным видом брели рядом с колонной, время от времени врываясь в нее, чтобы поговорить с тем или иным из скованных людей.
— Альте-ля! [10] — крикнул кожаный жилет, приказывая остановиться и пропустить колонну.
Гектор и Дан смотрели, как двустворчатые ворота в синей стене арсенала распахнулись и приняли длинную печальную вереницу. Ведомая верховым начальником, колонна начала втягиваться внутрь, но этому движению мешали женщины. Стражники в форме преградили им дорогу, не пуская дальше. Женщины просили и умоляли, но солдаты, пользуясь мушкетами как упором, их оттесняли. Одна женщина пала наземь, причитая в муках.
10
Стоять! ( фр.).