Крепость
Шрифт:
Что за нелепая постановка: оперетка на перекрестке. Начищенные сапоги, галифе со встав-ками на заднице из тонкой кожи и болтающиеся на перевязи в такт шагам кортики – все это превращает бравых офицеров в гомиков. Дополняют это впечатление и слишком высоко за-дранные тульи фуражек. Давно подозреваю, что и Масленок относится к этой категории. Его полное достоинства движение по этой улице – приветствия и ответы на приветствия и при этом тонкая улыбка – все это действует мне на нервы. Но может быть, я просто ошибаюсь в этом человеке?
Значит, фактически, Симона – шпионка? Но почему же она тогда прицепилась ко мне?
Называется, вывернулся! Баран! Теперь и я стал жертвой этого лозунга: «Тише! Враг везде-сущ!» Постой-ка. А кто сказал, что Симона шпионка?
Что сегодня за день? Если не ошибаюсь – 2 июня. Небо закрыто облаками. Хотя налеты со-вершаются в любую погоду. Так, шагая позади капитана, вдруг осознаю, что время от времени погладываю на небо, словно охотничья собака, вынюхивая дичь. И в то же время думаю о Ста-рике: Старик ведь точно так принюхивался в ситуациях, которые были для него не совсем при-ятны. Лишний раз я убедился в этом во время налета на Сен-Назер: там он все время втягивал голову в плечи и бросал косые взгляды в небо. «Мне это совсем не нравится!» то и дело срыва-лось с его губ. каждый раз это звучало так, словно он обладал звериным чутьем.
Симона арестована. Зуркамп арестован. Царь Петр был единственной моей опорой. К кому теперь я могу обратиться?
К тете Хильде в Лейпциге? Надо бы ей позвонить…. Но говорить по телефону в открытую? К кому еще? Венц мертва. Шварц мертва…. Все кончено, все разрушено.
С трудом нахожу среди разрушений тропинку вдоль канала. И внезапно, среди всего этого безобразия вижу, что уже зацвели каштаны. Каштановые свечи на каждой ветке! Их цветение – это смесь красного и белого. И тут на меня нахлынули воспоминания о Елисейских полях. Но там еще была тонкая радужная вуаль из разлетающихся верх и в стороны водяных струй фонта-нов: именно так я нарисовал то место, но подвергся критике со стороны Лео: «Цветение кашта-нов и фонтаны – в эти-то времена!»
Вдруг сердце сжимается от увиденного: между каштановых свечей горит багрово-красный цветок. Это пламя! Я уже устал от всех этих зловещих сочетаний: красные цветы и алое пламя! надо взять себя в руки, если не хочу разрыдаться.
В этот миг Масленок резко прерывает мои размышления: «Вы не слишком дисциплинирова-ны!»
Что за чепуху несет этот щеголь! Но вслух произношу, как автомат: «Прошу прощения, гос-подин капитан!»
Масленок примирительно бормочет, придав лицу озабоченный вид: «Что с вами на самом деле происходит?»
Со мной? Происходит? Запинаясь, отвечаю: «Ничего, господин капитан!» – «Ну, я бы так не сказал! – Масленок добавляет немного веселее. – Мы здесь все очень верим в вашу работу. Но вы кажетесь очень рассеянным.»
Мне надо бы соврать ему как можно убедительнее; для того, чтобы помириться. Конечно,
– Меня гложет мысль о Кэмпбеллтауне, эсминце, с помощью которого наши друзья с той стороны, в 1942 году протаранили ворота нормандского шлюза в Сен-Назере, господин капи-тан! Уже давно хотел написать об этом захватывающую историю!»
Снова ладонь к козырьку! Снова, снова и снова! А теперь уже навстречу топает целый полк старших офицеров, и я держу будто приклеенную руку у козырька фуражки.
В эту секунду задается вой сирен. Посмотрим, злорадствую в душе, что теперь предпримет Масленок. Под его конторой наверняка находится первоклассное бомбоубежище. Но мы вовсе не там, а здесь, почти у самой Шпрее с ее черными водами. Темно-серые, вызывающие уваже-ние здания ОКМ слева, мы уже оставили за спиной. Осталось совсем недалеко до большого моста.
– Немного дальше, по ходу нашего движения находится хороший бункер. Самолеты пока еще на подлете, и у нас достаточно времени, чтобы добраться туда. – голос Масленка прерывает ход моих мыслей. – Хотя, рановато для налета.
Удивительно, как Масленок пытается казаться хладнокровным, – мелькает мысль. При этом, наверное, истекает холодным потом от страха.
Быстрым шагом мимо нас проходят два генерала. Я уже позволяю себе идти в этот момент медленнее, чем Масленок.
– Куда эти-то спешат? – задаю вопрос и стараюсь добавить уверенности в голос.
– На Бендлерштрассе тоже есть убежище. Но это, под зданием Дома Германского Интуризма лучше, только не все об этом знают.
Женщина в паническом страхе толкает перед собой детскую коляску. Проходим мимо стоя-щего неподвижно автомобиля. И тут, сверху доносится органное гудение, и оно, ширясь, на-крывает город.
Не имею никакого представления, сколько еще топать до убежища, к которому мы так стре-мимся. Знаю лишь одно: у нас не так уж много времени осталось. Улица будто вымерла.
Доносятся отрывистые дробные звуки: это стреляют легкие зенитки. Наверное, в этот раз налет совершают штурмовики.
Слава Богу, вот и убежище, к которому мы так стремились, под этим большим зданием. Те-перь вниз по лестнице, толстая переборка, звук закрывающейся кремальеры. Видно, мы по-следние.
Как говорится: фактически современное, добротно выстроенное бомбоубежище! Бетонные стены побелены, стальные балки аккуратно окрашены суриком. Сочетание белого и красной киновари: сделано со вкусом! Дополняют всю эту красоту кроваво-красные ведра по углам, с тщательно нарисованными белой краской по шаблону цифрами на боках и один огнетушитель, больше похожий на детскую брызгалку. У стены ящик с песком и две кирки. Здесь же табурет с ножками, скрепленными косыми распорками, несколько аккуратных канцелярских стульев и даже старое деревянное кресло-качалка. Несколько столов. Из грубых еловых досок. Но это все же лучше, чем ничего. На одном лежит газета «Фолькише Беобахтер». По стенам – серые ящи-ки с большими висячими замками на них. К задней стене прикреплены две лопаты и два багра. Бетонированный пол покрыт стареньким линолеумом. На потолке толстая, окрашенная в белое труба. И никакого хлама, никаких загородок – просто безупречный офицерский погребок, без паутины и падающих на голову капель воды. Вода, вне всякого сомнения, была бы вредна для этого помещения.