Крепость

Буххайм Лотар-Гюнтер

– Обе машины полный вперед. Двадцать градусов влево. Так держать!

Централмаат спрашивает свободного от вахты старшину лодки:

– Ну, как оно теперь?

– Спроси, чего полегче! – медленно отвечает старшина.

Несмотря на слабый свет в центральном посту могу видеть больше людей, чем обычно. Это должно быть парни третьей вахты, готовящиеся к смене.

На борту продолжается обычная жизнь, несмотря на то, что происходит наверху. Но, так ли это? Стоят ли здесь только вахтенные мостика? Не прижимается ли вон там, в темных углах,

еще парочка незнакомых фигур?

Точно: Серебрянопогонники: Они тайком пробрались в центральный пост, готовясь к выходу, в случае чего.

И тут раздается ругань боцмана:

– Это еще что за столпотворение здесь?!

Кажется, серебрянопогонники считают, что к ним эти слова не относятся. Они упрямо остаются стоять там, где стоят. И теперь я удивляюсь: Номер 1 не делает попытки разогнать их, на-верное потому, что наверху находится командир. Оберштурман тоже не вмешивается. Он склонился над своим штурманским столиком и записывает курсы. Сверху раздается новая команда:

– Лево руля 20 – держать ноль градусов!

За спиной слышу протестующий голос боцмана:

– Ноль градусов – это еще что за фигня? Как на ипподроме, против часовой стрелки и обратно – ну да мне это по барабану.

В слабом свете у рулей глубины шепчутся друг с другом оба вахтенных центрального поста:

– Странно!

– Что тебе странно?

– То, что наш Старик всех прогнал вниз.

– Он, наверное, опасается возможного обстрела.

В следующий миг сверху снова раздается голос командира:

– Право руля. Курс 90 градусов.

Боцман снова шепчет:

– Это, по крайней мере, соответствует направлению. По мне, так гораздо лучше... Чертовски лучше.

В полумраке, вблизи от пульта с картами, различаю Первого помощника. Меня удивляет то, что он тоже не выгоняет серебрянопогонников из центрального поста. Чертов шум! С ума свести может. Парни перед заступлением на вахту не должны бы так сильно шуметь. Но им, пожалуй, я не должен ставить в вину их нетерпение. Им приходится здесь стоять, как приказано. Давно должна была бы состояться смена вахты. В следующий миг командир приказывает громче, чем обычно:

– Подать ракетницу!

Рядом с собой слышу:

– Что это значит?

И

– Поживем – увидим!

Наблюдаю, как ракетница передается через нижний люк башни. Рука рулевого хватает ее. Он перекладывает ракетницу в движении, так что Второй помощник хватает пистолет за округлую рукоятку. Мелькает мысль: Сделано правильно! Командир приказывает:

– Право руля 10. Курс 100 градусов!

С некоторого времени я уже больше не стараюсь представить себе наш зигзагообразный курс. Сто градусов – звучит довольно необычно. И в эту секунду сверху раздается:

– Тревога!

В тот же миг набатом зазвенели сигнальные колокола, а из репродукторов корабельной трансляции прозвучало, пронзая всю лодку: «Тревога!» Второй помощник неловко сваливается вниз, тут же вижу также и сапоги командира на лесенке.

Неужели самолеты?

Тогда

мы по уши в дерьме!

Кажется, проходит целая вечность, пока командир захлопывал и задраивал люк и прокричал: «Погружаемся!». А затем снова проходит целая вечность, пока лодка не уходит под воду.

Только теперь Второй помощник сообщает:

– Приближение самолета с правого борта с кормы. Тип не распознан. Дистанция три с поло-виной.

Неужто у Второго помощника от страха язык онемел?

Перестаю дышать: Теперь эта одинокая пчела должна быть точно над нами. Невольно вбираю голову в плечи и напрягаю мышцы: Сгруппировавшись таким образом, с нетерпением ожидаю бомбовой удар.

Смотрю в растерянное лицо вахтенного инженера. Затем вижу отражение его острого профи-ля в белом стекле манометра.

Мелькает тоскливая мысль: Чертовски много скопилось здесь людей!

Услышав слова Второго помощника командир кажется взорвется от ярости. Но не отдает ни-какого приказа рулевым.

Что теперь? Опять доносится: «Три с половиной!» – Что это сейчас должно означать?

Все стоят, словно оцепенели. Думаю, что самолет должен был уже давно нас пролететь. Инжмех движется, как под гипнозом. Он приказывает удифферентовывать лодку закладыванием рулей.

– Не понимаю, – слышу бормотание командира, – Не понимаю!

Он мог бы этого и не говорить.

Я тоже не понимаю. Ведь не могли же они послать сюда свой самолет-разведчик? Второму помощнику следовало бы получше зенки раскрыть. Его фраза «Тип не распознан» совсем не внушает нам оптимизма, ведь мы должны были бы прежде узнать тип самолета!

В этот миг акустик докладывает о приближающихся шумах двигателей. Проходит несколько минут, и вот мы уже можем слышать их невооруженным ухом. Быстроходные катера?

Шумы быстро становятся слабее и затем совершенно исчезают. Чудно! Но как дальше все по-вернется? Мы же не можем сидеть здесь до белых мух? Мы должны снова всплыть и молиться, чтобы воздух был чист.

Внезапно всю лодку сотрясает такой толчок, что почти опрокидывает меня. Неужели мы на-летели на песчаную отмель? Или что-то похуже произошло?

Что-то явно воздействует, и это явственно слышно, на лодку.

Песок?

Такое скобление и похрустывание может быть только движением песка. Если все будет продолжаться таким образом, то нас еще и поскоблит песочком. Я представил себе, что мы здесь сделали какое-нибудь касание килем грунта, но так далеко наносы Gironde, пожалуй, не доходят. Кроме того: Лучше уж песок под килем, чем ил...

Наверное, задумавшись, прослушал поступавшие команды. Мы стоим на месте, и я размышляю дальше: Тоже своего рода обнаружение берега по первому береговому ориентиру! Мы стоим, но как-то неустойчиво. Если бы мы набрали воду в уравнительные цистерны и сделали этим нас тяжелее, то что-то должно было бы, пожалуй, измениться. Но необходимые для этого команды не поступают: Потрескивание, шелест, шабрение по корпусу продолжаются.